Измена
Она посмотрит ему в глаза на первом же балу, куда их обоих пригласят. Посмотрит вежливо, отстраненно, как смотрят на предмет мебели. И когда он поймет, что потерял ее — не потому, что ее увезли силой, а потому, что она сама закрыла дверь, — вот тогда она позволит боли взять реванш.
Кучер распахнул дверцу остановившейся наемной кареты. Старик помог Наталье подняться внутрь. — Куда прикажете? — спросил кучер, пряча лицо от ветра в воротник.
Наталья посмотрела на свои руки. Тонкие пальцы, покрасневшие от холода. Руки, которые знали тяжесть мужских мечей и ласку предателя. — Домой, — сказала она. — Мне нужно написать письмо.
Войдя в особняк, она прошла мимо гостиной, где отец читал газету, даже не взглянув в его сторону. Поднялась в свою комнату. Приказала затопить камин сильнее.
Когда огонь загудел, пожирая сухие дубовые поленья, Наталья села за секретер. Достала лист плотной бумаги с водяными знаками Воронцовых. Обмакнула перо в чернила.
Она долго смотрела на чистый лист, собирая осколки воли. Где-то далеко, в другом районе Парижа, Ричард, возможно, расстегивал пряжку на туфле Анны с золотыми локонами. Возможно, смеялся над каким-то ее глупым замечанием.
Наталья глубоко вдохнула. Медленно выдохнула. И начала писать:
«Месье де Морель. Имею честь уведомить Вас, что намерения моего отца относительно моего будущего брака полностью совпадают с Вашими…»
Перо уверенно заскрипело по бумаге, выводя условия брачного контракта с человеком, которого она видела дважды в жизни и который был старше ее на тридцать лет. Барон де Морель слыл богатым занудой, коллекционером старинных монет и обладал единственной добродетелью в глазах графа Воронцова — безупречной репутацией и желанием спасти честь семьи невесты любой ценой.
Каждое слово договора было гвоздем, вбиваемым в крышку гроба ее прошлой жизни. Каждое предложение звучало как реквием по тому мальчику с крыши герцогского дворца.
Закончив, Наталья посыпала бумагу песком. Дождалась, пока высохнут чернила. Сложила лист пополам. Капнула тяжелым сургучом. Прижала печать.
Она подошла к окну. Отсюда был виден кусочек неба, такого же серого и равнодушного, как ее новое будущее.
Она сделала свой выбор. Мечты стоят дешево. Выживание требует жертв. Если для того, чтобы сохранить достоинство, нужно отдать сердце на растерзание нелюбимому старику, она сделает это.
Ричард научил ее главному закону войны: враг всегда бьет туда, где больнее. Сегодня днем он показал ей истинную цену их сказки. Теперь очередь была за ней. Игра перешла в стадию шаха. И Наталья Воронцова намеревалась поставить мат.
Глава 5. Шепотки на рынке
Парижская зима — это не хрусталь и серебро русских усадеб. Это серая каша под ногами, липнущая к ботинкам, влажный холод, пробирающийся сквозь самую плотную шерсть, и запах гниющей капусты, который преследует тебя даже в самых аристократических кварталах. Наталья ненавидела этот город сейчас так же сильно, как любила его месяц назад.
Брак с бароном де Морелем был делом решенным. Отец подписал бумаги через два дня после того злополучного письма. Старик-барон жаждал юной крови для своего угасающего рода, граф Воронцов жаждал очистить имя семьи от позора связи с гвардейским выскочкой. Сделка состоялась. Наталью обрядили в траур по собственной свободе, хотя мать уже давно покоилась в земле.
Сегодня утром она впервые за долгое время позволила себе выйти из дома без цели помолиться или умереть от тоски. Ей нужны были ленты. Десятки ярдов шелковых лент всех оттенков весеннего сада — единственное легкомысленное требование, которое она выставила отцу перед подписанием контракта. «Если я должна стать чьей-то вещью, пусть эта вещь будет красивой», — сказала она тогда. Граф лишь тяжело вздохнул, но деньги выделил.
Ее сопровождала только Клотильда — горничная средних лет, преданная дому Воронцовых до мозга костей. Клотильда молчала почти всю дорогу, пока закрытая карета везла их сквозь лабиринт улиц к рынку Ле-Аль. Но когда они вышли на брусчатку, где воздух дрожал от криков торговок и мычания скота, служанка не выдержала. — Мадам, может, стоило взять лакея? — прошептала она, беря госпожу под локоть и отводя подальше от лужи, где лежала дохлая крыса. — Место неспокойное. И вид у вас такой… Будто вы привидение увидели.
Наталья действительно выглядела неважно. Густая вуаль скрывала землистый оттенок кожи и тени под глазами, которые не брала никакая рисовая пудра. Она похудела еще сильнее, скулы заострились, а взгляд стал тяжелым, неподвижным взглядом человека, постоянно решающего внутри себя сложную математическую задачу. — Лакей привлечет внимание, Клотильда, — ровным голосом ответила Наталья. — А мне нужно слиться с толпой. Иди за мной шаг в шаг. Не отходи ни на шаг.
Они нырнули в человеческую реку рынка. Здесь царила первобытная демократия. Маркизы торговались из-за унции масла плечом к плечу с прачками, а герцоги морщились от запаха требухи точно так же, как подмастерья. Наталья шла, высоко подняв голову. Ее темно-синее дорожное платье было простым, но пошитым у лучшей портнихи, а осанка выдавала породу лучше любого герба.
Сначала она слышала только общий гул: — Сударыня, треска! Свежайшая треска, сама вчера плавала! — Отойди, дура, затопчешь! — Да чтоб твой чеснок мыши съели, вымогатель!
Но чем дальше они продвигались вглубь рядов со специями и тканями, тем отчетливее менялась тональность голосов вокруг. Мужские голоса. Низкие, хриплые от дешевого вина и сырого воздуха, голоса людей, которые знают всё о чужих грехах, потому что сами являются их невольными свидетелями.
Наталья замедлила шаг у прилавка с индийскими ситцами. Яркие узоры резали глаз после месяцев черного крепа. Продавец, смуглый левантинец с золотой серьгой, распинался о качестве красителя, но Наталья смотрела мимо него, на группу мужчин, облокотившихся на бочки неподалеку. Купцы средней руки. Пролетариат торговли. Опасные люди, чей язык остер, как нож мясника.
— …говорят, сам полковник рвал и метал, — говорил один, хлебая вино прямо из горлышka оплетенной бутыли. — Такой конфуз на смотре. Делорм чуть под трибунал не пошел. Хорошо, старый волк Сен-Жермен вступился. Сказал, мол, парень головой тронулся от любви, простите убогого. — От любви? — фыркнул второй, плюнув табачной жижей в грязь. — Какая там любовь, Пьер! Ты видел ту цацу, что с ним везде таскается? Золото ходячее. Анна Леруаль. Папаша ее — суконный король с Лиона. Миллионы. Наш Ричард решил, что саблей махать хорошо, но спать на мешках с золотом приятнее.
Сердце Натальи пропустило удар. Имя Анны прозвучало здесь, среди вони рыбы и пота, как нечто само собой разумеющееся. Не слух, не предположение. Факт.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: