Фундаментальность

— Так, сейчас, — нахмурившись, посмотрел на папу Саши Виктор Семёнович. — Лида, принеси сюда то, что мы обсуждали, — кивнул он ей, — и стакан. И чтонибудь закусить.

Через минуту Лида вернулась с начатой бутылкой водки и бутербродом с сыром.

— Что это? — автоматически поинтересовался Николай Борисович, хоть и понял, что ему предлагают.

— Выпейте для храбрости, — произнёс Виктор Семёнович. — Я и сам уже несколько раз выпил. Не переживайте, вы не опьянеете сильно, но это придаст вам уверенности.

Николай Борисович посмотрел на Виктора Семёновича, взял стакан и залпом выпил всё содержимое.

— Налейте ещё немного, — произнёс он.

Виктор Семёнович утвердительно кивнул Лиде, и та тут же налила ещё полстакана водки. Николай Борисович и в этот раз выпил всё залпом. Потом понюхал бутерброд, отодвинул его в сторону и тихо произнёс:

— Подержите пока, я потом его съем.

Поднявшись на сцену, он подошёл к микрофону — от прежнего волнения не осталось и следа.

— Здравствуйте, — произнёс он чуть заплетающимся голосом.

Присутствующие ещё громче приветственно захлопали в ладоши, а ктото даже несколько раз присвистнул.

В этот момент к Николаю Борисовичу подошёл Виктор Семёнович.

— Дорогие друзья! — громко произнёс он в свой микрофон. — Помните того мальчика на инвалидной коляске, которого папа провёз через арку и который первым встал на ноги после этого?

— Да! — послышались крики из толпы.

— Так вот, того мальчика зовут Саша, а это его отец!

Все присутствующие резко взревели, аплодисменты, как волны, накатывали своей мощью.

— Друзья! — пытаясь перекричать овации, громко произнёс Виктор Семёнович. — Давайте попросим Николая Борисовича — так зовут папу Саши — рассказать свою историю.

Гул постепенно стал затихать, а когда Николай Борисович приблизился к микрофону, настала полная тишина. Он снова почувствовал прилив волнения, но, собравшись с мыслями, тихо произнёс:

— Вы знаете, мы не рассчитывали уже на другую жизнь. Мы, можно сказать, сразу понимали, что нас ждёт впереди: постоянное лечение, посещение врачей, необходимость быть всегда прикованными к своему ребёнку.

На последних словах его голос дрогнул, и он почувствовал, как глаза стали наполняться слезами.

— Простите, — ещё более дрожащим голосом произнёс он и, сделав шаг назад, небрежно попытался смахнуть слёзы с глаз.

Многие из присутствующих тоже заплакали.

— Всё хорошо, теперь это всё в прошлом, — подбадривающим голосом громко произнёс Виктор Семёнович. Он тут же повернулся к Николаю Борисовичу и, отстранив от себя микрофон, тихо спросил:

— Вы как? Продолжите?

— Да, — тихо ответил папа Саши, одновременно закивав головой. Он снова шагнул ближе к микрофону.

— Как бы там ни было, мы всегда верили в чудо: ездили по церквям, молились, посещали всяких знахарей. В общем, цеплялись за каждую соломинку, и вот, чудо свершилось откуда не ждали. — Присутствующие снова разразились бурными аплодисментами.

Виктор Семёнович, заметив всеобщее воодушевление, продолжил:

— Да, друзья, это чудо не просто исцелило одного человека, оно объединило нас всех. Оно показало, что иногда вера и надежда могут творить настоящие, неподдельные чудеса.

Толпа одобрительно загудела, и в этом гуле слышалась искренняя благодарность и радость. Люди переговаривались, делились впечатлениями и снова и снова подходили к аркам, чтобы прикоснуться к этому чуду, почувствовать его силу.

— А что врачи говорили?! — выкрикнул ктото из толпы. В голосе слышалась не просто любознательность, а затаённая обида.

— Врачи? — переспросил Николай Борисович. — Они сразу сказали нам, что это на всю жизнь, что полного выздоровления, говорили они, не ждите — это невозможно. Но на облегчение Саши рассчитывать можно, для этого нужно было посещать разные лечебные тренажёры. Но все они, как вы, наверное, знаете, далеко не бесплатные и совсем не дешёвые. Нет, — продолжил он, — есть, конечно, и бесплатные занятия, но такие чудеса исцеления мы даже не рассматривали и не верили в них.

— Да этим врачам только деньги нужны! — снова выкрикнул ктото перед сценой.

— К ним вообще не попадёшь, если в лапу не дать! — откликнулся кто-то с другой стороны толпы.

Гул от присутствующих стал постепенно нарастать, в нём всё отчётливее слышались нотки обиды, горечи и накопившейся злости. Виктор Семёнович заметил, как несколько мужчин в первых рядах сжимают кулаки, а женщина рядом с ними, будто сдерживая слёзы, кусает губы.

— Товарищи! — снова подключился Виктор Семёнович. — С нами присутствуют врачи, которые как раз и занимались лечением Саши.

Он обернулся назад к группе людей, стоявших на сцене недалеко позади него.

— Проходите, пожалуйста.

— Здравствуйте, Николай Борисович, — тихо поздоровался один из врачей с папой Саши.

— Здравствуйте, товарищи, — произнёс другой врач.

Толпа резко загудела, выражая своё недовольство.

— Я понимаю ваше негодование! — стараясь перекричать гул, громко произнёс врач. — Но вы поймите: мы, врачи, не боги. Все люди разные, подход к каждому свой: одному одно лекарство подходит, другому — другое. Всё приходится подбирать индивидуально. Я сейчас не говорю именно про Сашин случай, я говорю обобщённо.

— Да знаем мы, какой у вас индивидуальный подход: кто больше даст, того и лечите, а у кого денег нет, тот пусть тихо лежит и никому не нужен! — снова ктото выкрикнул из темноты, после чего толпа ещё сильнее загудела и раздалось освистывание.

— Товарищи! — подошёл ещё один человек из группы врачей. — Мы делали всё, что могли, но мы не всесильны, поймите нас.

— Пошли вон со сцены, кровопийцы! — крикнул ктото ещё, и из темноты на сцену полетели бутылки и камни. Одна из бутылок попала первому врачу у микрофона в голову и, разбившись, осколками посекла лицо другому. Сцена быстро забрызгалась кровью.

— Что вы делаете?! — поспешил к ним на защиту Виктор Семёнович. — Успокойтесь!

И, тут же вспомнив про полицейского, он посмотрел на пятачок у памятника — там продолжал дежурить наряд полиции.

— Полиция! — прокричал он громко в микрофон и, глядя на наряд, стал махать руками.

Полицейский УАЗ, включив проблесковые маячки и сирену, немедленно направился к сцене.

Николай Борисович поспешил уйти со сцены. К нему быстро подошло несколько человек из присутствующих, заботливо обняли его за плечи и повели к столику у кафе напротив.

Подъехавший наряд полиции быстро успокоил гул толпы. Тот самый утренний офицер, подойдя к Виктору Семёновичу, твёрдым тоном произнёс:

— Так, на этом будем заканчивать, пока не случилось худшего. Объявляйте о прекращении праздника и предложите всем разойтись по домам. Только сделайте это как можно нейтральнее, — порекомендовал офицер.

Пока Виктор Семёнович объявлял о завершении праздника, офицер подошёл к пострадавшим врачам, которых полиция оградила от толпы у своего служебного автомобиля.

— Что тут у вас? — поинтересовался он. — Сильно покалечили вас?

— Достаточно, — произнёс тот, которому посекло лицо.

— Борису Александровичу придётся накладывать швы: голову сильно пробили бутылкой.

— Вы видели, кто это сделал? — спросил полицейский.

— Нет, конечно, нет. Со сцены видно лишь темноту, — произнёс Борис Александрович.

— Зачем зашивать? — подоспел Виктор Семёнович. — Пойдёмте к арке, пройдите сквозь неё — всё сразу заживёт.

С этими словами он взял под руку Бориса Александровича, махнул головой другому врачу, приглашая его присоединиться. Все неспешно направились к ближайшей арке.

Первым пошёл Борис Александрович — тут же произошла вспышка света, и почувствовался лёгкий запах кварца. Сразу за ним последовал другой пострадавший врач — после него тоже вспыхнул свет, и запах кварца усилился. С другой стороны арки они вышли абсолютно здоровыми, и даже кровь на их одежде исчезла.

Толпа ещё сильнее взревела, начался страшный гул и освистывание.

— Дожились! — раздались крики из толпы. — Врачи сами уже арками лечиться стали!

— Идите лечите себя сами, это наши арки! — добавил ктото другой.

Наряд полиции окружил врачей, огораживая их от разъярённой толпы, и под презрительные крики сопроводил их в свой автомобиль. Затем, со включёнными проблесковыми маячками, они направились на выезд с центральной улицы.

К этому времени Николай Борисович, сидя за столиком, уже не мог сдержать горечи. Он тихо говорил с новыми знакомыми, которые то и дело подливали спиртное в его рюмку. В его словах всё чаще звучали упрёки в адрес врачей, которые, по его словам, «мучали» всю их семью много лет.

— Вы не представляете, что они с нами делали, — качал головой Николай Борисович, его глаза потемнели от воспоминаний. — Мы ездили по разным клиникам, тратили все сбережения, а они только разводили руками и говорили, что ничего нельзя сделать. А когда я видел, как мой сын мучается от боли, как он не может даже встать с кровати, я готов был отдать всё на свете, лишь бы это прекратилось.

Он сделал очередной глоток из рюмки и вдруг выкрикнул из-за стола:

— Где эти кровопийцы?! Я всё им в лицо хочу высказать!

В какой-то момент он остался за столом один, погружённый в свои мысли и переживания, а через некоторое время небо озарилось ярким заревом.

— Пожар! — закричал кто-то, прибежавший из переулка, его лицо было искажено страхом.

— Что случилось? — с тревогой в голосе спросил Виктор Семёнович.

— Там три больницы полыхают! — с трудом дыша, ответил прибежавший. — Те, кто отца Саши напаивали, пошли мстить за него и подожгли больницы.

Виктор Семёнович замер, осознавая всю серьёзность ситуации. Его сердце сжалось от тревоги. Он быстро оглянулся на Николая Борисовича, который всё ещё сидел за столиком, обхватив голову руками. — Вызовите скорее пожарных, ктонибудь! — громко прокричал Виктор Семёнович, обернувшись к своим помощникам. Несколько человек из его команды уже набирали знакомый всем номер, их пальцы дрожали, а в глазах читалась растерянность. Каждый звонок казался важным и решающим, но руки не слушались, а мысли путались.

Через некоторое время раздался пронзительный звук сирен пожарных машин. Их громкий вой разрезал ночную тишину, и ещё чуть позже народ начал активно расходиться по домам. Люди, ещё недавно охваченные страхом и паникой, теперь спешили найти укрытие в своих жилищах.

На утро к полицейскому участку пришёл Николай Борисович. Он шёл медленно, будто каждый шаг давался ему с трудом, а плечи словно гнулись под невидимой тяжестью.

— Здравствуйте, — произнёс он виновато, глядя не в глаза дежурному, а кудато чуть в сторону, будто боялся встретиться с осуждением.

— Я пришёл сдаваться.

— Что вы натворили? — строго поинтересовался дежурный полицейский, чуть наклонив голову и пристально глядя на Николая Борисовича. В его взгляде не было злобы — скорее усталость человека, который за годы службы навидался всякого и теперь пытался сквозь путаные признания разглядеть суть.

— Это изза меня сожгли больницы, и мне теперь очень стыдно — и перед Борисом Александровичем, и перед другими врачами, — тихо произнёс Николай Борисович, сжимая и разжимая кулаки, будто пытаясь удержать внутри ту бурю, что разрывала его изнутри. — В общем, я это… — замямлил он, — я пришёл с повинной. Так же это называется? — он поднял глаза на дежурного, и в них читалась не просто растерянность, а отчаянная надежда хоть както исправить то, что, как ему казалось, он разрушил.

Дежурный помолчал, будто взвешивая каждое слово, потом спокойно ответил:

— Идите домой.

Николай Борисович от неожиданности шагнул назад, словно ожидал чегото иного — выговора, протокола, наручников.

— Когда вчера ночью приехали пожарные, пожара уже не было. А все больницы оказались полностью невредимыми. Ни следа копоти, ни обугленных стен — будто и не горело вовсе.

— Как это? — удивился Николай Борисович, голос его дрогнул.

— Вот так, — утвердительно кивнул дежурный, и в его тоне проскользнула едва заметная нотка благоговейного недоумения, будто он и сам до конца не верил в то, что говорил. — Видимо, эти арки не только людей лечат, но и всё вокруг поправляют. В общем, состава преступления нет.

Николай Борисович медленно попятился назад. Он вышел на улицу, где утренний воздух был свеж и прозрачен, будто ночь и впрямь смыла с города всю накопившуюся горечь. Присев на скамейку, он виновато обхватил голову двумя руками, и плечи его слегка вздрагивали.

Он не плакал, но в каждом его движении сквозила глубокая, почти физическая усталость. Казалось, Николай Борисович старался выпросить прощения не у людей, а у самой судьбы — у того неведомого чуда, что вылечило его сына и избавило от страданий всю его семью.