Командир бомбардировщика - 9

— Товарищ капитан, а вот тут, южнее, тоже есть поле. Мне местные сказали. Говорят, большое и ровное.

В комнате наступает та особая тишина, в которой сидящие ждут, что скажет старший.

Я чувствую, как у меня открывается рот.

У меня на этот вопрос есть готовый ответ, я его говорил раз двадцать, и мне сейчас физически хочется его сказать — потому что я знаю, как это делается, и потому что так быстрее.

Я закрываю рот и кладу руки на колени.

Рябов не спешит.

— Кто сказал? — спрашивает он.

— Ну... местные. Дед один.

— Дед — это хорошо, — говорит Рябов. — Дед тут живёт всю жизнь, и он много знает. Но давай разберём, что именно он тебе сообщил. Он сказал «поле»?

— Он сказал: там луг, ровный, до войны косили.

— Ровный для косы или ровный для колеса?

Паренёк молчит.

— Вот. — Рябов поворачивается к карте. — Ровный луг — это прекрасно, если ты идёшь пешком. А нам нужно знать другое: длину, уклон, грунт весной, что по краям — лес или кусты, и есть ли посреди него канава, которую дед не считает препятствием, потому что перешагивает её.

— Так что, не записывать?

— Наоборот. Записывать обязательно, — говорит Рябов. — Только записывать честно: «со слов местного жителя, луг, размеры неизвестны, не проверено». И ставить сюда вот такую пометку, без обводки. И при первом удобном случае — попросить разведчика пройти над ним и снять.

— А если срочно понадобится?

— Если срочно понадобится и ничего другого не будет — сядешь и туда, — говорит Рябов. — Но ты сядешь, зная, что садишься на непроверенное, и будешь заходить соответственно. Это совсем не то же самое, что сесть, думая, будто там аэродром.

Паренёк садится и пишет.

Я сижу в последнем ряду, и у меня, надо признаться, довольно глупое лицо.

Потому что ответ Рябова лучше моего. Мой был короче и злее. А он поговорил с человеком так, что тот теперь не боится приносить слухи и одновременно не будет их выдавать за факты.

После занятия мы остаёмся вдвоём и сверяем то, что остаётся.

— Люди, — говорю я. — Кто у тебя может вести это вместо тебя, если тебя завтра переведут?

— Гаврилов может, — говорит Рябов. — И Нечипоренко, но он сам ещё учится.

— Двое — это мало.

— Двое — это в два раза больше, чем один.

— Материалы, — говорю я. — Сколько у тебя копий курса?

— Одна.

— Плохо.

— Знаю, — говорит он. — Бумаги нет.

— Бумагу найдём. — Я лезу в планшет и вытаскиваю свою тетрадь, ту самую, с сорок первого, затёртую до бахромы по углам. — Вот. Это моя. Здесь всё вперемешку, зато с датами. Пусть двое перепишут набело: один — раздел про возвращение, второй — про площадки. И пусть сверят между собой.

Рябов берёт тетрадь и взвешивает её на ладони.

— Ты её отдаёшь?

— Я её оставляю.

— А тебе?

— А я её знаю наизусть, — говорю я. — И потом, если у меня на юге ничего не будет, кроме памяти, — значит, я плохо готовился.

Он листает.

— Слушай, — говорит он вдруг. — А ведь тут почерк меняется. Вот тут одной рукой, а с сорок второго — другой.

— Это Журавлёв писал под диктовку, — говорю я. — Когда мне было некогда, а у него кончалась смена.

— Хорошая у вас была система.

— Она у тебя теперь, — говорю я. — Не потеряй.

Анна Петровна приходит провожать в тот же вечер, и приходит она с корзиной.

Я сначала думаю, что она принесла что-то одно, но в корзине оказывается целое хозяйство: пироги, завёрнутые в холстину, кусок сала, узелок с сухарями, десяток яиц, переложенных сеном, и отдельно — две пары шерстяных носков.

— Носки-то зачем? — говорю я. — Мы на юг.

— На юг вы приедете в июне, — говорит Анна Петровна, — а ехать будете в апреле. Ты в вагоне ночью попробуй поспи.

С этим не поспоришь.

Она ставит корзину на нары. Тимка перекладывает яйца вместе с сеном в маленький ящик, Литвинов принимает свёртки, Федя укладывает их поверх дорожных вещей. Пока они освобождают корзину, Анна Петровна осматривает землянку тем взглядом, каким женщина осматривает помещение, из которого мужчины собирались сами.

— Ну конечно, — говорит она. — Кружки бросили.

— Мы их...

— Молчи. — Она собирает кружки и составляет их стопкой. — Я потом заберу.

Потом садится на край нар и говорит уже другое:

— Ты, Павел Сергеич, пиши.

— Буду.

— Все так говорят.

— Я буду, — говорю я. — Только я не мастер писать.

— А ты не мастерь, — говорит Анна Петровна. — Ты как есть пиши. Про погоду пиши, про еду. Я не про подвиги читать хочу, я хочу знать, что ты обедал.

Она поднимается.

— Ну всё. Мне ещё тесто ставить.

И вот тут надо отдать ей должное: никакого прощания она не устраивает. Она не говорит «может, больше не увидимся» и не плачет, хотя я по лицу вижу, что могла бы. Она просто берёт свою пустую корзину, кивает всем по очереди — Литвинову, Тимке, Феде — и уходит к своей кухне, потому что там у неё утром сорок человек завтрака.

К вечеру экипаж уносит дорожные вещи к каптёрке. Я остаюсь один. С Лидой получается позже и совсем иначе.

Она приходит в девятом часу, после смены, в наброшенной на плечи шинели, с тем серым лицом, какое бывает у неё в конце длинного дня.

— Присесть можно?

— Садись.

Она садится и первым делом смотрит вниз.

— Покажи сапоги.

— Лидия Андреевна.

— Покажи сапоги, Иванов. Ты едешь на десять суток в вагон, я хочу знать, в чём.

Я вытягиваю ноги. Она наклоняется, смотрит на подошву, потом двумя пальцами щупает шов на правом.

— Тут разойдётся, — говорит она. — Через неделю. Зайди к Кузьме, пусть прошьёт сегодня.

— Он уже спит.

— Он не спит, он сидит с сапожным ножом и слушает радио. Зайди.

— Есть зайти.

Она выпрямляется и некоторое время молчит.

— Ну что, — говорит она наконец. — Уезжаете.

— Уезжаем.

— Хорошо. Это, между прочим, хорошо, а не грустно. Здесь через месяц станет тихо, а вам надо работать.

— Ты остаёшься.

— Я остаюсь, — говорит Лида. — У меня тут сто двадцать коек, аптека, две операционные сестры, которых я полгода учила, и раненые, которых я не брошу на девочку из пополнения. Меня никто не переводит, и я никуда не прошусь.

Она говорит это спокойно, и в этом спокойствии нет ни намёка на обиду, и я в очередной раз думаю, как мне с ней повезло.

— Теперь про письма, — говорит она.

— Что про письма?

— Ты будешь писать бодрые. — Она смотрит прямо. — Я знаю тебя с сорок первого. Ты напишешь: доехали хорошо, устроились, все живы, погода тёплая. Я это прочту и ничего из этого не узнаю.

— А что тебе надо?

— Мне надо, чтобы ты писал и про плохое, — говорит Лида. — Не для того, чтобы я переживала. Для того, чтобы я понимала, что ты мне действительно пишешь, а не отчитываешься.

— Например?

— Например: у Костенко опять плечо, а он молчит. Или: мы потеряли человека, и мне скверно. Или: я третью неделю не сплю. Вот это пиши.

— Ты уверена?

— Я фельдшер, — говорит она. — Я всю жизнь читаю плохие новости. От тебя я их прочту спокойнее, чем буду догадываться по бодрым.

Я киваю.

— Договорились.

— И последнее, — говорит она и вдруг улыбается, чего за ней сегодня не водилось. — Кружку мою отдал?

— Какую кружку?

Лида смотрит на меня поверх отложенной шинели.

— Иванов.

— Вернул, — говорю я. — Ещё в сорок первом. А потом ты сама разрешила забрать насовсем.

— Помню, — говорит она. — Просто хотела проверить, помнишь ли ты, откуда она. В дорогу взял?

— Взял.

Самолёты передают отдельной группе перегона; на промежуточной базе мы должны встретиться с ними. Эшелоном идут люди по наземному списку и мастерская.

Погрузку мы начинаем на рассвете, и к обеду становится ясно, что вагонов ровно на треть меньше, чем нам надо.

Это, в общем, нормальное состояние мира. Ненормально было бы, если бы их хватило.

Плешаков стоит у открытой двери товарного вагона с листом фанеры, на котором он мелом расчертил таблицу.

— Так, — говорит он мотористам. — Отдельного вагона на смену не будет. Ни у кого. Поэтому делаем вот как.

Он стучит по фанере.

— Каждой смене — обозначенный комплект. Комплект — это столько-то ящиков, столько-то мест, и на каждом ящике ваш номер краской. Один человек отвечает за комплект головой. Не «все вместе», а один, с фамилией.

— А если ящик потеряется?

— Тогда я спрошу с того, чья фамилия, — говорит Плешаков. — И он мне не скажет «я думал, Ковальчук взял».

Я иду вдоль состава с перечнем и сверяю.

Перечень длинный, и в нём есть строчки, от которых у меня портится настроение ещё до начала спора.

— Василий Фомич.

— Слушаю.

— Станок.

— А что станок?

— Станок — четыреста килограммов, — говорю я. — Он займёт у нас пол-площадки. На эту половину я могу взять пятнадцать ящиков или двух человек с постелями.

Плешаков молчит.

— И потом, — продолжаю я, — на новой базе мастерская должна быть.

— «Должна быть», — повторяет Плешаков. — Иванов, ты сам-то в это веришь?

— Не очень.

— Вот и я не очень.

— И всё-таки четыреста килограммов.

Мы стоим друг напротив друга, и я вижу, что он сейчас уступит, потому что я командир и потому что он устал спорить. И именно поэтому я говорю:

— Зови Селиванова.

Селиванов приходит, вытирая руки, и смотрит на нас с подозрением.

— Селиванов, — говорю я. — Убеди меня, что станок нужен. Не «удобно», а нужен. Я слушаю.

Он молчит секунды три, потом лезет в карман и достаёт оттуда шпильку.

Обычную шпильку, сантиметров восемь, с резьбой на обоих концах.

— Вот, — говорит он. — Знаете, что это?

— Знаю.

— Это крепление выхлопного коллектора. Их там восемь штук на мотор. Они горят и рвутся. За зиму я их сделал сорок две.

— Сам?

— Сам. Вот на этом станке. — Он кивает на брезент, под которым станок. — Беру пруток, точу, нарезаю резьбу, калю. Сорок минут одна штука.

— А если станка нет?

— Если станка нет, я пишу заявку, — говорит Селиванов. — Заявка идёт в БАО, из БАО на склад, со склада, если повезёт, через две недели приходит десяток. Если не повезёт — через месяц. А машина с оборванной шпилькой не летает, потому что там выхлоп в подкапотное пространство, и это пожар.

Он вертит шпильку в пальцах.

— Товарищ старший лейтенант, я вам скажу прямо. Мне ваш станок не для красоты. Мне на нём работать каждую неделю. Четыреста килограммов — это две недели простоя одной машины. Каждый месяц.

Я смотрю на шпильку.

Вот за это я и люблю разговаривать с людьми, которые работают руками. Они не спорят категориями. Они достают из кармана деталь.

— Едет, — говорю я.

— Едет? — не верит Селиванов.

— Едет. — Я делаю пометку в перечне. — Только тогда мы с вами сейчас найдём, что не едет вместо него.

Обратно со станции увозят уже приготовленные к погрузке тяжёлую тележку под агрегаты, запасной дубовый верстак и два короба бруса. Металлические принадлежности снимают и укладывают в свободные гнёзда. Дерево и тележку принимает смена Мельника. На освобождённое место ставят станок; стол, прибитый в прежней мастерской, мы в этот размен не считаем.

А вот что мы делаем отдельно и тщательно — это приборы и шаблоны.

Их укладывают не с тяжёлым, а сами по себе: четыре небольших ящика, обшитых внутри войлоком, с гнёздами. Микрометр, индикаторы, набор щупов, шаблоны на профиль лопасти, угольники, линейки. Каждый предмет в своём гнезде, каждый ящик с двумя ручками, чтобы нести вдвоём и быстро.

— Вот эти четыре, — говорит Плешаков мотористам, — идут не на платформу. Идут в теплушку, к людям. Они поедут с нами, под нарами.

— Тесно будет.

— Будет тесно, — соглашается Плешаков. — Зато если платформу отцепят на какой-нибудь узловой или по ней попадут, у нас останется то, чем меряют. Станок я через год себе сделаю из чего угодно. Микрометр я себе из рельса не выточу.

Последний ящик закрывают в четвёртом часу, и закрывают его на столе.

Стол — тот самый, длинный, в бывшей столовой, где вчера ещё пили чай и где в марте Черных спрашивал про лёд. Сейчас на нём стоит одинокий ящик, вокруг лежат стружка, обрывки бумаги и гвозди, а чайник унесли.

Плешаков забивает последний гвоздь, выпрямляется и кладёт ладонь на крышку.

— Всё, — говорит он.

Помолчав, добавляет:

— Хороший был стол.

— Он остаётся, — говорю я.

— Он остаётся, — соглашается Плешаков. — А мы нет.

Эшелон идёт медленно, и это правильно: медленно — значит, идёт.

На третьи сутки, ближе к вечеру, ко мне в теплушку заглядывает Дейнека — он едет с нами до узловой — и говорит:

— Иванов. Завтра в двенадцать сорок — станция. Стоим два часа, меняем паровоз и берём воду.

— Понял.

— Вам, кажется, туда и надо.

Я смотрю на него.

— Я у вас в бумагах ничего не читал, — говорит Дейнека спокойно. — Мне начальник эшелона сказал, что вы третий день интересуетесь расписанием. Я подумал и сложил.

— И что?

— И то, что разрешённый час отсутствия вы получите, — говорит он. — Не два. Час. И с условием: вернётесь на пятнадцать минут раньше отправления.

— Почему на пятнадцать?

— Потому что если вы придёте минута в минуту и эшелон в это время дёрнут на другой путь, я вас буду ловить по всей станции, — говорит Дейнека. — А у меня нет на это времени.

Я иду к Зорину.

— На два часа остаёшься за меня, — говорю я. — Люди, ящики, вода, кипяток. Если состав переставят — следишь, чтобы никто не отстал от вагона. Особенно Костенко: он побежит за кипятком и потеряется.

— Куда вы?

— По личному делу.

Зорин смотрит на меня так, как смотрят двадцатипятилетние, которые всё уже поняли.

— Понял, — говорит он. — Идите спокойно.

Потом я полчаса выясняю у проводника, кондуктора и составителя, как выглядит обратная дорога, потому что «рядом со станцией» и «через пути, под вагонами, мимо водокачки, потом направо» — это два разных маршрута, и второй из них настоящий.

Ночью я лежу на нарах и пытаюсь спать.

Спать не получается, и я, чтобы себя занять, считаю, сколько у нас за три дня было остановок и сколько из них были предсказаны расписанием. Выходит: одиннадцать и три.

Потом я думаю про то, что завтра увижу человека, которого видел только на фотографии.

Она отвечает мне с декабря. Первое моё письмо вернулось, второе нашло её в конце ноября. С тех пор набралось несколько её писем и моих ответов, и я их знаю почти наизусть, потому что перечитываю в дороге. Я знаю, что она работает в эвакогоспитале, что у неё тяжёлое отделение, что мать умерла в сентябре и что Витя ушёл на фронт с последним набором и от него пока ничего.

Я знаю про неё сегодняшнюю довольно много.

И я по-прежнему не помню про неё ничего из того, что помнит она.

Станция встречает нас грязью, гудками и запахом угля.

Поезд стоит с двенадцати сорока до четырнадцати сорока. Мне отпущен час: с тринадцати десяти до четырнадцати десяти. Первые полчаса уходят на передачу людей Зорину и умывание; теперь я могу идти.

Умываюсь я у бочки с водой за водокачкой, вместе с кочегаром, и кочегар, глядя, как я тру ладони песком, говорит:

— На свидание, что ли?

— Вроде того.

— Тогда вот, — говорит он и даёт мне кусок мыла размером с грецкий орех. — Только верни, оно казённое.

Госпиталь — двухэтажное школьное здание в четырёх кварталах от станции, с фанерой вместо половины стёкол и с длинным навесом у входа, под которым стоят пустые носилки.

Во дворе развешаны бинты — целыми рядами, как бельё, — и между ними ходит сестра с корзиной.

— Мне бы Соколову, — говорю я. — Марию.

Сестра смотрит на меня без всякого интереса.

— На смене.

— Я знаю. Я подожду.

Глава 6

— Ждать до трёх, — говорит она и идёт дальше.

Я смотрю на часы. Сейчас тринадцать двадцать.

Вот и всё, собственно.

У меня есть два варианта. Первый: войти, найти старшую, сказать, кто я такой, сказать, что эшелон, что фронт, что час, — и её позовут. Я знаю, что позовут, потому что лётчику в апреле сорок второго не отказывают в таких вещах.

Второй: стоять и ждать.

Я стою у стены и жду.

Это, между прочим, не благородство. Это простой расчёт: если я сейчас вытащу её со смены, то первое, что она про меня узнает, — это что ради меня отрывают человека от работы. В госпитале тяжёлое отделение. В тяжёлом отделении «отойди на пять минут» означает, что пять минут кто-то другой делает твоё и своё.

Я стою у стены и разглядываю двор.

Двор как двор: поленница, колодец, бочка, куча угля. У дальней стены стоит гипсовая фигура — из тех, что до войны ставили в каждом школьном дворе, — и на ней сушатся бинты, намотанные на вытянутую руку.

Через двадцать минут выходит покурить санитар и спрашивает, кого я жду.

— Соколову.

— А, — говорит он. — Это которая с третьего поста? Родственник?

— Знакомый.

— Ну стой, — говорит он. — Она сегодня с семи.

Я стою ещё две минуты; уже собираюсь оставить записку и идти, когда дверь открывается.

Выходит она — санитар всё-таки сказал ей, кто ждёт во дворе.

Я узнаю её сразу — и одновременно не узнаю совсем, потому что старый снимок хранит девушку в светлом платье у забора, мартовский — женщину в чужом пальто у заснеженного крыльца, а сейчас по ступенькам спускается Мария в сером халате, с закатанными рукавами, с мокрым пятном на груди и с очень коротко, почти под мальчика, остриженными волосами и клеёнчатой сумкой в опущенной руке.

Она останавливается на нижней ступеньке и смотрит на меня.

— Пришёл, — говорит она.

— Пришёл.

И тут она улыбается — устало, но по-настоящему, — и говорит:

— Здравствуй, Пашка-керосин.

И вот здесь всё ломается.

Потому что она сказала это так, как говорят пароль, и она ждёт ответа — не какого-то конкретного, а просто ответа: смеха, смущения, чего угодно из того, что делал тот человек.

А я стою и не знаю, что это значит.

Секунда, две. Я вижу, как у неё меняется лицо: сначала недоумение, потом попытка объяснить это себе, потом что-то похожее на испуг.

Я мог бы сейчас засмеяться. Это было бы совсем несложно.

— Не помню, — говорю я. — Прости. Почему керосин?

Она молчит.

— Ты правда не помнишь, — говорит она наконец. Не спрашивает, а произносит вслух, как проверяют, держит ли лёд.

— Правда.

— Ты писал. Я читала. Я думала... — Она поправляет рукав. — Я думала, что я понимаю, что это значит, а оказывается, не понимала.

— Так почему керосин?

— Потому что ты приходил на танцы прямо с аэродрома, — говорит она. — Тебя за три метра было слышно. Тебе говорили — иди мойся, а ты отвечал, что это лучшие духи в районе.

Я слушаю, и это похоже на то, как слушаешь про чужого человека, о котором говорят хорошее.

— Похоже на правду, — говорю я.

— На какую правду? — тихо спрашивает она.

— На то, как поступают в двадцать лет.

Мы молчим.

— Пойдём сядем, — говорит она. — У меня двадцать минут, потом надо обратно, я сказала, что буду во дворе.

Она задерживается возле скамейки.

— И ещё, Паша. Теперь можешь звать Марусей. Если хочешь.

— Хочу.

— Только без попыток угадать, как раньше. Просто Марусей.

Скамейка стоит у стены под окнами, и от неё до двери шагов десять — как раз чтобы её могли позвать.

Она садится, ставит между нами сумку — обычную клеёнчатую сумку с чем-то тяжёлым внутри — и кладёт на неё руки.

— Ну, — говорит она. — Рассказывай.

— Сначала ты, — говорю я. — Как сегодня смена?

— Что?

— Смена, — говорю я. — Сегодняшняя. Как?

Она смотрит на меня так, будто я спросил что-то неприличное.

— Тебе это зачем?

— Затем, что я про тебя знаю из писем, а письма ты пишешь вечером, когда уже всё кончилось. А я хочу знать, что было сегодня.

Она пожимает плечами.

— Плохо было, — говорит она. — С утра привезли партию, шестьдесят человек, из них двадцать носилочных. Мы их не ждали, нам сказали про сорок. Перевязочная одна, мест нет. Я до одиннадцати не садилась.

— Кто-нибудь умер?

— Двое, — говорит она. — Один сразу, ещё в коридоре. Второй в девять.

— Ты с ним была?

— Я с ним была, — говорит она и вдруг замолкает.

Я не тороплю.

— Он просил пить, — говорит она через минуту. — А ему нельзя, у него живот. И я ему смачивала губы. И он на меня всё время смотрел и говорил: сестричка, ну хоть глоток. — Она смотрит перед собой. — Я четыре месяца работаю, я уже привыкла, а сегодня почему-то нет.

— Потому что ты знала, что я приеду.

Она поворачивает голову.

— При чём тут ты?

— При том, что когда ждёшь чего-то хорошего, всё плохое становится острее, — говорю я. — Оно перестаёт быть просто работой.

Она долго смотрит на меня.

Потом берёт сумку, которая лежит между нами, и переставляет её на землю.

— Ты стал по-другому разговаривать, — говорит она.

— Знаю.

— Не знаешь, — говорит она. — Ты не можешь знать, ты не помнишь, как было раньше.

— Тут ты права.

— Раньше ты говорил быстро, — говорит Мария. — Всё время шутил. И если я начинала про грустное, ты сразу переводил, потому что не любил. А сейчас сидишь и спрашиваешь, кто умер.

— Это плохо?

Она думает.

— Это странно, — говорит она. — Я не знаю пока, плохо это или нет.

Первые десять минут проходят очень быстро.

Я успеваю рассказать про эшелон, про Плешакова и станок, про Костенко в рубахе не по росту. Она успевает засмеяться два раза, и оба раза коротко, как смеются люди, отвыкшие.

А потом я говорю то, за чем, собственно, и ехал.

— Маруся, я должен сказать одну вещь, и я хочу сказать её при тебе, а не в письме.

— Говори.

— Твоё письмо, то, первое, — говорю я. — Я его впервые прочёл осенью. Без него я бы тебя не нашёл: там был твой адрес и там были курсы. Я по этим двум строчкам тебя и искал. Спасибо.

— Пожалуйста, — говорит она настороженно.

— И второе. — Я смотрю на свои руки. — Я не могу вернуть то, что ты помнишь. Я пробовал. Я честно сидел и пробовал вспомнить, и там ничего нет. Пустое место. И, судя по всему, оно таким и останется.

— Ты это уже писал.

— Писал. Но в письме это выглядит как медицинская справка, а на самом деле это значит вот что. — Я поворачиваюсь к ней. — Ты ждала человека, который тебя помнит. А приехал человек, который тебя не помнит. Ты про прежнего меня знаешь пять лет, а я про тебя нынешнюю — из писем, с декабря. Это очень неравный обмен, Маруся. Ты отдаёшь больше.

— И?

— И я не хочу, чтобы ты за это платила, — говорю я. — Ты молодая, война длинная, тебе...

Вот тут она меня и перебивает.

— Постой, — говорит она. — Постой-ка.

Голос у неё меняется.

— Ты сейчас за меня решаешь?

— Я...

— Ты сидишь и объясняешь мне, что мне достанется слишком мало, — говорит Мария, и у неё краснеют скулы. — Ты уже посчитал, да? Ты посчитал, сколько я отдам и сколько получу, и решил, что мне невыгодно.

— Я не так сказал.

— Ты именно так сказал! — Она поворачивается ко мне всем корпусом. — Знаешь, кого так сортируют? Раненых. Вот этот выживет, этому в первую очередь, а этому не надо, он всё равно не дотянет. Я этим занимаюсь каждый день, Павел. И я тебе точно говорю: это делают за человека только тогда, когда он без сознания.

Я молчу.

— Я в сознании, — говорит она.

— Прости.

— Прощу, если дослушаешь. — Она переводит дыхание. — Я не дура и не девочка с бантиком. Я прекрасно понимаю, что тот Пашка, которого я знала, где-то остался. Я это поняла ещё зимой, с одного из твоих первых ответов.