Дело о двенадцати свидетелях
— Кто вас научил?
— Никто. — Он пожал плечами. — Я сам. Я каждый рапорт писал руками. Я каждое дело вёл глазами. Я знаю, как работает Тихогорск. Он работает на противоречиях. Он держится не на домах, а на непрерывности. Убери непрерывность — и дом осыпется. Трава — перепутается. Лист — сгорит. Месяц — исчезнет. Это всё одно и то же. Я тридцать лет учился это делать. И я это сделал.
— Зачем?
Веретенников молчал. Он смотрел в чашку. Потом сказал:
— Затем, что эти тридцать лет меня никто не слушал. Я писал рапорты. Их рвали. Я писал книги. Их не читали. Я собирал доказательства. Их клали в шкаф. Я стучал. Меня не открывали. Всё, что я умею, — это сдвигать. Я сдвинул — и меня услышали. Только не так, как я хотел. Слышите сейчас: вы пришли. В восемь вечера. С папкой. С следователем. Вы. Вы пришли за мной. Значит, я достучался.
Орлов тихо произнёс.
— Вы не достучались, но вы стучались в не ту дверь.
Веретенников поднял голову.
— Что?
— Вы стучали в обычный отдел. Тридцать лет. Вас не слышали. Правильно — вас не слышали. Обычные отделы не для этого. Вы стучали в обычный отдел, потому что думали, что это отдел, который вам нужен. А вам нужен был другой. Тот, который существует. Тот, который занимается именно этим. Тот, который не рвёт рапорты. Тот, в котором ваш рапорт от пятьдесят девятого о домовом на Пожарной уже лежит. В шкафу. Тридцать лет. И никто его не рвал.
Веретенников замер.
— Лжёте, — сказал он.
— Нет.
— Если бы он у вас лежал, вы бы пришли тогда.
— Мы бы пришли, если бы знали, что это вы. Мы не знали, что это вы. Мы не знали, что вы — тот, кто нам нужен. Полковник знал. И ждал. Тридцать лет. Он ждал вас. А вы в это время стучались не туда.
Он смотрел на Орлова. Долго.
Потом сказал тихо:
— Значит, я зря.
— Нет.
— Значит, я тридцать лет зря.
— Нет.
— Как — нет?
— Затем, — сказал Орлов, — что тридцать лет — это не зря. Тридцать лет — это путь. Вы прошли тридцать лет, чтобы стать тем, кто сдвигает. Не каждый умеет. Тридцать лет — это навык. А навык — это инструмент. Вы инструмент сделали. Себе. За тридцать лет. И теперь его можно применять иначе. Не на сдвигах. На возвратах. У вас есть метод — прямой, хороший, точный. Метод, за который отдел номер семь заплатит вам зарплату.
Веретенников молчал.
Долго.
Потом сказал:
— Вы предлагаете мне работу.
— Да, — сказал Орлов.
Веретенников посмотрел на Синичкину.
Синичкина сидела молча. Она держала чашку двумя руками. Она ничего не писала. Она ничего не говорила.
Она сказала только одно:
— Аркадий Ильич. Мы не берём вас потому, что нам вас жаль. Мы берём вас потому, что вы правы. Тридцать лет вас никто не слушал. Я вас слышу. Прямо сейчас.
Он смотрел на неё. Потом — опустил глаза. Долго не поднимал.
Сказал очень тихо:
— Я знал, что когда-нибудь кто-то поймёт. Я не думал, что этим кем-то будете вы.
Он потянулся к папке и открыл её. Не перелистывал листы, просто положил руку на верхний и сказал:
— Хорошо.
Орлов кивнул.
Синичкина поставила чашку.
Глава 5. Сдача
Его не брали под руки. Его не вели в наручниках. Он сам собрался. Положил в портфель три папки. Закрыл тетрадь. Снял пальто — и повесил в шкаф. Взял с полки книгу — тоненькую, в тёмном переплёте. Положил в портфель. И сказал:
— Идём.
Они вышли.
Дождь шёл. У подъезда ждала машина — с шашечкой. Рядом — вторая, без шашечек. За рулём второй сидел Громобоев. Полковник был в форме. Форма тесна в плечах. Ёжик седой. Влажный лоб. Лицо красноватое.
Он вышел из машины и посмотрел на Веретенникова.
Веретенников посмотрел на Громобоева. Оба молчали.
Потом Громобоев сказал:
— Семьдесят второй год. Ты писал рапорт про объездную.
Веретенников сказал:
— Я тогда был на практике. Я его переписал вчистую. Пять раз. Никто не взял.
— Я взял, — сказал Громобоев.
— Ты?
— Я был тогда капитаном. Я работал в отделе по надзору. Я взял твой рапорт. Я его прочитал. Я его спрятал. Он лежит у меня дома. В коробке. До сих пор.
Веретенников молчал.
Потом сказал:
— Зачем спрятал?
— Затем, — сказал Громобоев, — что своего отдела тогда не было. Отдел номер семь создали через двенадцать лет. Твой рапорт — первый, который я сохранил. Я сохранил. Я не рвал. Я ждал.
Веретенников очень долго смотрел на Громобоева.
— Я не знал.
— Никто не знал, — сказал Громобоев. — Так надо.
Он открыл заднюю дверь.
— Садись.
Веретенников сел.
Орлов сел в первую машину. Синичкина — тоже. Муромцев был за рулём. Дроздов уже успел открыть окно и снять видео — как всегда.
Никто ему этого не сказал. Он выключил сам.
Ехали в отдел молча.
В отделе к их приезду все были на месте.
Муромцев за рулём, но уже вышел. Дроздов у входа. Кулибин у стола — отложил прибор. Дракон в кресле. Штопор — сбоку. Аким — пришёл с отцом, сидел на подоконнике, читал вслух какую-то книгу. Никита Прокопьевич приехал из типографии. Даже Вероника Львовна пришла. И Тамара Феликсовна из парикмахерской. И Кириллов. И Валентина Сергеевна из пункта донорства. И Антон — племянник Марьяны Игнатьевны.
Двенадцать свидетелей. Все — здесь. По одному от каждого дела сезона.
Они пришли сами. Никто их не звал. Они просто знали.
Громобоев стоял в дверях. Форма тесна в плечах. Влажный лоб. Лицо красноватое. Он ничего не говорил. Все молчали.
Тимофей сидел на подоконнике. Рядом — горшки. Герань. Дубок. Клён. Склянка. Банка с галькой. Росток в терракотовом горшке. Росток в жестяной банке. Маленькое зеркальце из дела 11.
Он смотрел на папку в руке Громобоева. Тонкую. Потрёпанную. С тесёмками. Он смотрел на неё очень долго. Потом повернул голову к Веретенникову. Потом — снова к папке. И — мяукнул. Один раз.
Один короткий, ясный, спокойный звук. Так коты говорят не «дай есть». Так они говорят «я понял».
Все обернулись к коту.
Кот больше ничего не сказал. Он отвернулся. Он положил голову на лапы. Он закрыл глаза.
Никто не понял, кроме Громобоева. Полковник медленно — так медленно, что почти незаметно — опустил уголок рта. Это была его улыбка. Его одна улыбка в тридцать лет.
Веретенников посмотрел на папку. Потом на полковника. Потом на кота. Потом — не выдержал — на Орлова.
Орлов кивнул ему. Веретенников — молча — кивнул в ответ.
Он не отвёл глаз.
ЭПИЛОГ. Двенадцатый свидетель
Через неделю в отделе номер семь появилась ещё одна папка.
На ней была подпись: «Дело 12. Двенадцать свидетелей. Веретенников А. И.». Папка лежала ровно в середине полки. Не в конце. В середине — как лежат между своими.
В отделе произошло несколько маленьких перемен.
Первая. В штате отдела появилась новая должность — консультант по несоответствиям. Аркадий Ильич Веретенников был на неё принят на полставки. Он выходил три раза в неделю. Он больше не сдвигал. Он работал. Он приходил в семь утра, садился за третий стол, раскладывал бумаги и писал длинные листы. Это были не рапорты. Это были справки. Полковник читал их лично. Один раз в неделю. В пятницу.
Вторая. Аптека Марьяны Игнатьевны вернула порядок на полках. Сама. Утром — все банки стояли как были. Марьяна Игнатьевна не позвонила. Она просто сказала спасибо через дракона.
Третья. Лист в нотариате дракона — лист завещания Лебедева — восстановился. Не физически. Юридически. Дракон сам подписал дубликат. В тот же день. Он позвонил Лебедеву. Лебедев — девяносто один год — сказал: «Спасибо, Аристарх. Я знаю, что ты честный». Дракон спросил: «Откуда вы знаете». Лебедев сказал: «Мне сказали». «Кто?» — «Не помню. Кто-то в белом. Очень вежливый».
Четвёртая. Карта двадцать три в пункте донорства снова заполнилась. Валентина Сергеевна открыла её утром и увидела всё. Прежние записи. Прежние фамилии. Прежние даты. Даже та фамилия. Та, которую она думала, что потеряла.
Пятая. Зеркало у входа показало вампира. Виталий Генрихович встал перед ним в шесть утра, посмотрел и сказал: «Ну вот. Порядок». И пошёл пить чай.
Шестая. Апрель вернулся в лесхоз. Дубровин-старший открыл папку и увидел тот самый апрель. Подписи. Числа. Всё. Он не сказал ничего. Он просто поставил папку на место.
Седьмая. В отделе добавился новый горшок. На подоконнике. Маленький. В жестяной банке. С растением, которого никто не узнавал. Кулибин посмотрел — сказал: «не знаю, что это». Орлов сказал: «Оставьте». Оставили.
Восьмая. Тимофей мяукнул ещё один раз. Через три дня после финала. Утром. В пустом кабинете. Орлов вошёл и увидел: кот сидел на подоконнике рядом с маленьким зеркальцем из дела 11, смотрел в него и — мяукнул. Один раз. Потом отвернулся. Больше за сезон он не мяукал.
Девятая. В отделе номер семь на полке, рядом с папками дел сезона, лежала та самая папка Громобоева. Полковник поставил её туда сам. Он не положил её в свой шкаф. Он положил её в общий.
Это была девятая перемена. Она была самая главная.
А в девятую перемену вошло одно великое дело.
Орлов ничего не сказал. Он просто посмотрел на папку. Папка лежала рядом с остальными. Он подумал: «следующий сезон», но не сказал этого вслух. Он вообще редко говорил вслух то, что думал. Но Тимофей — кот — в этот самый момент посмотрел на Орлова и — почти незаметно — кивнул.
Или показалось.
Или не показалось.
В
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: