По своим правилам!

Ты всегда со мной

Посвящается моему деду

Николаю Федоровичу,

участнику Великой Отечественной войны

Федька Зайцев никогда не видел своего дедушку. Чунин Петр Иванович, 1920 года рождения, ушел на фронт добровольцем в первый же день войны. Ушел, оставив молодую жену и годовалую дочь. Ушел, чтобы защитить их. Чтобы отдать свою жизнь за их жизни. За жизни миллионов таких же женщин и детей, которым проклятый фашизм готовил страшную смерть в концентрационных лагерях, в газовых камерах, смерть от пыток, от бесчеловечных, кошмарных опытов, от голода и холода. Всего десять писем пришло с фронта Федькиной бабушке Алевтине Степановне Чуниной… Десять писем и одна похоронка.

Алевтина Степановна погибла в феврале 1943 года – шла по дороге в госпиталь, в котором работала медсестрой, внезапно начался авианалет, до бомбоубежища добежать не успела… Федькину маму – тогда еще трехлетнюю несмышленую Катьку – забрали к себе родственники. Несчастную девочку ждало еще много бед – голод, детприемник, постоянные бомбежки, когда казалось, что небо с воем падает на землю, ранение, госпиталь. А кругом все рушилось, горело, разлеталось на мелкие куски, промерзало насквозь, стонало и рыдало… Кругом все гибли – все-все… Тетя Дуся, ее пятилетний сын Вовик, дед Ферапонт, баба Клава, молчаливая девочка Леля, воспитательница Степанида, дворник Герасим, глухонемой Аркаша, медсестра Женя. Ночами они все приходили к Кате и горько плакали, сетуя на свою горькую, несправедливую судьбу… Катя хоть и была маленькой, но отчетливо запомнила каждую из страшных трагедий, отнимавших у нее близких людей одного за одним.

Война отняла у Кати все: мать и отца, всех родных, друзей, дом, ногу… Не смогла отнять только память об отце – те самые десять писем с фронта, похоронку и старые наручные часы – жалкое имущество несчастной веснушчатой девчонки, оказавшейся один на один с бескрайним, лежавшим в руинах миром. Война закончилась, но ее страшная тень все еще незримо скользила за Катей, не желая отпускать свою жертву. Тень войны не исчезла даже после того, как Катя окончила школу-интернат, поступила учиться на хирурга, вышла замуж, родила сына Федьку: ночами Катя кричала от ужаса, просыпалась в липком холодном поту и долго, безудержно плакала. Бедную девушку преследовали кошмары, столь же неотступные, как и страх грозы: как только начинал рокотать гром, Катя падала, накрывала голову руками и дрожала – ей казалось, что вновь летят фашистские самолеты.

Панически боялась войны Катя не зря: скрюченная лапа все-таки дотянулась до нее – дотянулась, когда Катя уже не ждала – через двенадцать лет после Великой Победы. Катин муж – третьекурсник исторического факультета Игорь Зайцев – отправился искать могилу отца, погибшего где-то в Польше… и подорвался на мине, давно ушедшей в землю, поросшей травой, проржавевшей, но все еще таившей в себе крупицу смерти.

Вот так Катя осталась из-за войны инвалидом, сиротой и вдовой. Единственной радостью в жизни у нее был сын Федька… Мальчишка рос хилым и слабым, залюбленным маменькиным сынком. В школе его постоянно шпыняли, часто доводили до слез. Драться Федька не умел, отшучиваться – тем более. Из-за фамилии, а пуще – из-за маленькой, вечно трясущейся где-то в пятках душонки его прозвали зайцем. Дразнили, не давая прохода: дергали за рыжие вихры, смеялись над конопушками, над длинными тонкими руками-макаронинами, над узкими, ссутуленными плечами, над общим неказистым видом. Как-то раз Федька не выдержал и, сбежав из школы прямо на перемене, бросился домой к матери, которая отдыхала после ночной смены в больнице:

– Мама! Мама! Ну почему я такой?! За что я такой?!

Мальчишка давился слезами, тер кулаками опухшие глаза.

Екатерина Петровна обняла сына, а затем подошла к комоду и из-под груды всевозможных вещей извлекла потрепанную шкатулку. В ней лежало несколько пожелтевших, истершихся листов бумаги, а под ними – старые наручные часы.

– Возьми их и всегда носи с собой в кармане! – сквозь проступившие слезы сказала мать сыну.

– Зачем мне они? – удивился мальчишка. – Они даже не ходят!

– Это твоего дедушки. Он был очень смелым и сильным. Возьми! Твой дедушка всегда будет с тобой, он тебе поможет!

– Дедушка? – еще больше изумился Федька. – Так он же умер давно.

– Он жив в тебе! И будет жить всегда, покуда ты будешь о нем помнить!

– Это как?

– Узнаешь. Хочешь, прочитаем его письма? Смотри, вот он пишет бабушке: «Дорогая Аля! Со мной все хорошо – жив-здоров! Бьем проклятых немцев, даем им прикурить! Не отдаем им ни пяди родной земли без боя! Не сдадимся никогда! Прогоним врагов прочь с нашей земли!»

Федька, слушая эти слова, представил дедушку богатырем, сошедшим с истрепанной иллюстрации к сборнику былин. Вот он – в стальном шлеме, в кольчуге, с палицей, длинная седая борода развевается по ветру! Любой враг перед ним – букашка! «Где махнет – там станет улица, отмахнется – переулочек!» Был бы жив дедушка, никакие хулиганы к нему, Федьке, лезть бы не посмели! Но дедушки нет…

Федька с грустью взял дедушкины часы и положил в карман. В школе, естественно, ничего не поменялось: все те же насмешки, тычки, пинки – чудес не бывает.

Был в Федькином классе еще один «чудик», над которым тоже все смеялись – Славка Кукин. Он вечно что-нибудь изобретал. То самолетики из старых газет складывал на уроках, то пытался танк из металлолома собрать, то водолазный шлем из старого ведра и рваного шланга… На уме у Славки были одни чертежи, схемы и модели. Он вечно ходил перепачканным, в клею и в краске, с грязными пятнами от ржавчины на одежде, с занозами в ладонях. Как-то незаметно Славка с Федькой подружились – вместе было не так грустно под градом насмешек.

Весной Славка где-то раздобыл деревянную дверь. Она вся прогнила, растрескалась, рассохлась – но Славке взбрело в голову ее починить и спустить на воду в качестве плота. Федька совсем не горел желанием отправиться в путешествие по разлившейся Ветлуге, как плотогоны в старину, но делать было нечего – другу надо было помочь. До самого лета мальчишки собирали всевозможные доски, гвозди, обрывки веревок – и строили свой «корабль» на берегу укромного заливчика, скрытого от посторонних взглядов густым ивняком.

– Мам! Я на рыбалку со Славкой! Можно?

– Только смотрите там не утоните! – пробормотала сонная мать. Она только недавно вернулась с ночной смены, после нескольких тяжелых операций, и сразу же забылась свинцовым сном усталости.

В этот день корабль-плот с гордым названием «Варяг» должен был отправиться в свое первое плавание. Мальчишки еле-еле столкнули его на воду, подняли парус из рваной простыни, взялись за весла – поломанные деревянные лопаты. Модернизированная дверь бодро выплыла на середину Ветлуги, а там ее подхватило течение, закрутило, завертело… «Парус» бессильно трепыхался на слабом ветру. Весла не помогали. Мимо понеслись перелески, поля, незнакомые деревни… Мальчишки орали до хрипоты, махали руками – но никто их не слышал.

Вскоре несчастная дверь попала в стремнину, разогналась еще сильнее и на полном ходу вылетела на мель, усыпанную гнилыми корягами и палками. Мальчишки возблагодарили судьбу и начали спешно выбираться на крутой берег, поросший осокой и плетями ежевики. Сверху к детям клонили свои ветви старые ели. Солнце скрылось за тучей, налетел холодный ветер. По воде побежали крупные волны, задвигались на мелководье жуткие бесформенные тени. Тревожно, с надрывом, закричала в лесу какая-то птица.

Далекий противоположный берег тонул в солнечных лучах, там и в помине не было мрачного леса: уютный песчаный пляжик, дальше – возделанные поля, а за ними, у самого горизонта, крупное село. Но добраться дотуда было невозможно…

Федька, цепляясь за ежевичник, взобрался первым и обернулся, чтобы подать руку Славке. В эту же секунду раздался крик: часть берега осыпалась, и Кукин, не удержавшись на ногах, рухнул в груду коряг и тины. Зайцев видел, как падал друг: почему-то как в кино – медленно, расставив руки, скорчив жуткую гримасу. Треск, всплеск прибрежной воды и снова крик – крик, ни на что не похожий, жуткий, сорвавшийся в визг.

Федька долго стоял, ничего не понимая, бестолково таращась на груду коряг и неподвижно лежавшего Кукина. Затем очнулся и, сам чуть не свалившись, полез вниз. Славка лежал на боку и тихо, сквозь зубы, стонал.

– Что?! – с ужасом, не своим голосом спросил Федька.

– Ру… руку… сло… мал!

Зайцев от испуга даже отскочил в сторону.

Кукин кое-как поднялся на ноги. Правая рука у него, и правда, висела безжизненной плетью.

– Надо взобраться наверх, там, может, до какой-нибудь деревни дойдем! – заплетающимся языком промямлил Федька.

– Я не влезу… – выдохнул Кукин.

– Как не влезешь?! – У Федьки затряслись коленки.

– Там руками цепляться надо, я не влезу! А если полезу, опять упаду! – Славка сел на обомшелое бревно и зарыдал.

– Я тебе помогу! – стал умолять Зайцев.

– Нет, не полезу, не полезу, не полезу! Больно! Больно!

От этого крика Федька заломил руки и вонзил зубы себе в губу.

Через несколько минут бледный, словно полотно, Кукин бесцветным тоном пробормотал:

– Иди без меня. Найдешь деревню – позовешь помощь.

– Без тебя?! – завсхлипывал Федька.

– Да. Я не полезу.

– А если тут на тебя медведь нападет? А если волки?! – Зайцев мелко дрожал, ему казалось, что все кругом – страшный сон.

– Иди скорее! – крикнул Славка. – Иди!

Федька понял, что Славка боится передумать, и рванул наверх что есть сил. Взобравшись на крутой берег, он изо всех сил крикнул:

– Я позову помощь, Слава! Позову! Ты только держись! Я скоро! Скоро!

Слава Кукин ничего не ответил – он боялся разрыдаться.

Федька опрометью бросился в еловую чащу. Сухие ветки трещали под ногами, еловые лапы хлестали по голым рукам и лицу. Старые ели гудели под ветром, их скрип был похож то ли на смех, то ли на всхлипывания. Из-под ног у Федьки с кулдыканьем вылетела тетерка. Мальчишка шарахнулся в сторону, налетел спиной на острый сук и зашипел от боли… Кругом – жуткие мрачные дебри. Где ближайшая деревня, есть ли она вообще?! Зайцеву стало так страшно, что закружилась голова. Мальчишка остановился, рассеянно оглядел окружающий лес, себя… Увидел, что правая штанина разорвана у кармана. Машинально сунул руку в карман… часы. Дедушкины часы… Какой от них сейчас толк?!

От испуга и отчаяния Зайцев сел на землю, стал загребать руками сухие еловые иглы. Они были жесткими и впивались в кожу, но мальчик этого не чувствовал. Кругом торчали скрюченные елки, валялся бурелом, мертвая тишина давила на уши. Неожиданно Федька ощутил на себе чей-то взгляд. Оглянулся… В паре метров от него стоял молодой мужчина. Высокий, худощавый. Одетый почему-то по-военному: сапоги, штаны-галифе, гимнастерка. На плече – вещевой мешок. В черных коротко стриженных волосах посверкивала серебристая седина.

– Ты заблудился? – Голос был хриплый, но в нем чувствовалась доброта.

– Да! Дяденька! Мы на старой двери плыли, хотели путешествовать, потом нас выбросило на мель, мы полезли на крутой берег, Славка сорвался и сломал руку, а мне надо найти людей! Помогите! – Федька выпалил это все без остановок, задыхаясь, проглатывая слова и давясь ими.

– Мне тоже наших скорее найти надо! – тяжело вздохнул незнакомец. – Моего друга ранили, мне надо привести помощь, иначе…

– Тогда пойдемте вместе? – с надеждой предложил Федька.

– Пойдем, – согласился военный.

И они вдвоем зашагали по еловым дебрям: исцарапанный, грязный мальчишка в рваных штанах и высокий мужчина в военной форме, сильно хромавший на левую ногу…

Вначале мальчик и солдат шли молча. Федька украдкой все приглядывался к своему странному спутнику: тот выглядел так, будто только что тоже катался на двери, как на плоту, лазал по прибрежным кустам, взбирался на крутой берег… или занимался чем-то подобным. Сапоги мужчины были заляпаны грязью, гимнастерка в нескольких местах разодрана в клочья, вещевой мешок, казалось, вот-вот рассыплется на нитки. На галифе своего спутника Зайцев заметил кровь…

– Дяденька, вы ранены? – робко спросил Федька.

– Да, задели меня немного… – виновато ответил военный. – Но это пустяки. Вот товарищу моему сильно досталось. Как бы кровью не истек…

– А что случилось? – Федьке было очень любопытно узнать.

– В разведку мы с товарищем ходили. Перебрались через реку, да фашисты нас заметили. Начали стрелять. Мы в кусты… Да только смотрю – товарищ мой бежит, будто пьяный – шатает его, спотыкается постоянно. Смотрю – а у него весь бок в крови. Хотел я его на себе тащить, да только у самого нога, чувствую, не идет… Тогда мне товарищ и говорит, мол, беги за помощью, а то оба зазря пропадем. Да и разведданные тоже командованию передать надо…

– А я думал, – пробормотал Федька, – что мы фашистов давно победили…

– Ну? – в свою очередь удивился солдат.

– Да, в 1945 году! – уверенно ответил мальчишка.

– Так сейчас же 1941-й! – Мужчина остановился.

– Нет, сейчас 1964 год.

– Ерунда какая-то…

Тут у Федьки в голове вдруг вспыхнула шальная мысль:

– Дяденька, а вас как зовут?

– Петр я… Чунин.

– А я Федя! Ваш внук!

– Внук? – Петр Иванович потер глаза и виски.

– Да! Вот! Часы ведь ваши?! – Федька вынул из кармана часы.

– Да, мои! Правда, мои! Откуда они у тебя?! Как так получается…

Еще долго дед и внук стояли посреди елового леса и пытались понять, как же так вышло, что они встретились.

– Может, часы волшебные? – в отчаянии придумать что-либо другое, решил Федька.

– Да нет, обычные! – возразил Петр Иванович. – Смотри ж ты – уже почти два часа! А мы ведь в разведку рано утром пошли, часа в четыре.

– Да они не ходят уже давно! – махнул рукой мальчик.

– Как не ходят? Вот, ходят!

Федька схватил часы и… они, правда, шли. Значит, они, и правда, были волшебными! А времени действительно прошло уже немало…

– Там Славка лежит! Надо скорее!

– Пойдем тогда! – согласился солдат.

Через некоторое время еловый лес начал редеть. Стали попадаться березки и осинки. Потом ели и вовсе кончились, а впереди показались могучие корявые дубы с черными стволами. В дубовом лесу было даже мрачнее и страшнее, чем в ельнике. Но Федька и думать забыл о страхе, ведь рядом с ним шагал, хоть и хромая, его дед! Настоящий, живой дед!

Вскоре двое путников наткнулись на проходившую через лес проселочную дорогу. Судя по высокой траве и цветам, выросшим в колеях, по дороге уже давно никто не ездил. И все-таки это была дорога, она могла вывести к людям!

– Слушай, Федь! – спросил Петр Иванович. – А ты когда помощь к своему Славке поведешь, ты как узнаешь, где ты из лесу вышел? Надо как-нибудь отметить дорогу!

– Да! – Мальчишка хлопнул себя по лбу. – А я и не додумался! Надо на ветку привязать что-нибудь. Дед, у тебя есть что-нибудь?

Солдат порылся в вещевом мешке, но там ничего полезного не оказалось. Тогда Федька безжалостно дернул себя за рваную штанину и оторвал от нее широкую полосу. Затем быстро привязал ее к ветке дуба.

– Пошли? – спросил Петр Иванович.

– Пошли, дедушка! Надо же, у меня дедушка есть! А я ведь тебя совсем не так представлял!

– А как? – поинтересовался военный.

– Большим таким, широкоплечим, с длинной бородой!

– Да ведь мне всего-то двадцать один год, какая же борода! – засмеялся солдат.

И правда, на дедушку Федькиного он вовсе не тянул. И даже на папу. Скорее на старшего брата. Только седина в волосах совсем не вязалась с юношеским безусым лицом…

Дорога вывела путников в поле. Тут, словно в насмешку, тучи рассеялись и ослепительно засияло солнце. Жара с каждой минутой становилась все сильнее. Федька все больше хотел пить. Мальчишка стянул с себя рубашку, навязал ее себе на голову. Правда, это почти не помогло…

Ноги мальчика постепенно наливались тяжестью, все тело начинало болеть, тянуло в сон. Пить хотелось нестерпимо, но кругом не было ни ручейка, ни даже лужицы – бескрайнее поле, поросшее высокой, уже начавшей желтеть травой да кустами шиповника.

– Деда, есть что попить? – взмолился наконец Федька.

– Нету… – вздохнул солдат.

– Не могу больше… – Федька сел прямо в траву.

– А друг твой как же? – спросил Петр Иванович.

– Да, Славка… Надо идти… – Мальчик поднялся и поплелся вперед.

– Я тоже пить хочу! – признался солдат.

– У меня ноги болят, спина… – пожаловался мальчик.

– У меня тоже, рана еще эта проклятая все кровит…

– И как же ты терпишь, дед?

– Так надо ведь идти. У тебя друг, у меня. Разве мы можем друзей своих бросать? Не можем. Мы же не фашисты! Мы русские!

– Да…

Федька упорно шел, но каждый шаг давался все тяжелее и тяжелее.

– В самом начале войны я так же мучался… – сказал Петр Иванович. – Мы тогда всё отступали и отступали. А жара была… Прям как сейчас. У меня была фляжка с водой, да я ее отдал двум ребятам раненым. Пить хотел страшно. Шел и шел, шел и шел. Перед глазами красные пятна скакали, голова кружилась. А шел…

– А зачем флягу отдал? – сипло пробормотал сквозь спекшиеся губы мальчик.

– Так они раненые, им нужнее. Они бы без воды не дошли. А я что – я тогда целый был, невредимый. Что, не дошел бы?

– Дошел?

– Дошел! – Военный улыбнулся.

Федька чувствовал, что скоро упадет. Но как только начинал заваливаться в траву, тут же собирал в кулак всю свою волю. Мальчишке было стыдно перед дедом, перед самим собой и перед Славкой. Федька шагал и думал: «Дед же дошел тогда, а ведь фляжку с водой раненым отдал, а я что, не дойду?! Вон дед мой рядом шагает, а у него нога прострелена. А он идет и идет. А я здоровый, целый, невредимый. Что я, не дойду?! Не спасу Славку?!»

Сквозь шум в ушах Федька вдруг услышал серебряный звон, словно кто-то играл на маленьких колокольчиках.

– Гляди-ка, там ручей! – радостно сказал Петр Иванович.

Федька, не помня усталости, бросился к воде, утопая в траве, царапаясь о колючки шиповника. Мальчик пил жадно, потом долго умывался, мочил разгоряченную голову.

– Смотри, ручеек не просто так, а облагорожен! Значит, рядом человеческое жилье! – наставительно сказал солдат.

Тонкая струйка воды, бившая из небольшого холмика, действительно была заботливо обложена черепицей так, что, прежде чем уйти обратно в землю, какое-то время текла по желобку.

Отдохнув, Федька и дед пошли дальше. И вот впереди показались огороженные заборами деревенские дома. Мальчишка, обрадовавшись, бросился к ним, но тут раздался злобный лай, и целая свора нечесаных, грязных псов ринулась на незваных гостей. Федька в страхе отпрянул, но дед его не растерялся – выломал из ближайшего забора доску и принялся отмахиваться от дворняг. Те бросались с дикой, остервенелой яростью. Один из псов, изловчившись, вцепился Петру Ивановичу в раненую ногу. Военный закричал от боли…