Тот, кто ушел

Апрель 2022

17.38

Клара

Ее смена заканчивается в половине шестого, и к этому времени новости о бомбе уже знают все. Ей то и дело приходят сообщения, которые она должным образом размещает в лентах, добавляя в начале обязательный тег #срочныеновости.

Это, пожалуй, один из немногих по-настоящему захватывающих дней за последнее время, но никаких острых ощущений работа ей не приносит. Все, что она чувствует, – страх.

Первые сведения о жертвах сбивают с толку. Газета не будет сообщать никаких цифр, пока полиция не опубликует заявление. Журналисты отвечают на твиты свидетелей во всех социальных сетях и просят разрешения использовать их фотографии. Это безумие, и у нее весь день нет времени перевести дух.

Кто виноват, пока не сообщается, но, конечно, уже предполагается: был теракт.

Она чувствует облегчение, когда приходит ее босс, чтобы работать в ночную смену.

– Если нужно, я могу остаться, – говорит она, молясь про себя, чтобы это оказалось не нужно.

– Все в порядке. Иди домой, посмотри комедию или как ты там расслабляешься, – говорит Барни, хлопая ее по плечу, когда она начинает собирать вещи. – Что за сраный день, – вздыхает он.

– Есть несколько очень наглядных фото последствий, – говорит она. – Ребята пытались получить разрешение на их использование, но… – Она умолкает. Не ей решать, что уместно.

Клара понимает, что ее глаза полны слез.

– Надеюсь, ты в порядке, – говорит Барни.

– Извини, – отвечает она. Каждый день ей приходится освещать неприятные новости. Но не такого масштаба.

– Не стоит так остро реагировать, – говорит он, пожимая плечами.

Нет, он не прав, думает Клара, но лишь отвечает:

– Увидимся в понедельник. – И направляется к лифтам.

В метро все словно приклеились к телефонам. Женщина рядом с ней просматривает твиттер, на каждой станции подключаясь к вайфаю и цокая языком от разочарования. Как будто смотрит фильм в прямом эфире. Только попкорна не хватает.

Одним видео поделились несколько раз. Клара замечает, что его просматривают снова и снова, и женщина теперь тоже его смотрит, а потом поворачивается и толкает свою подругу, снова воспроизводит видео, и обе с ужасом таращатся на экран.

Мужчина с северо-восточным акцентом сквозь слезы и самодельную повязку на лице описывает, как взорвалась бомба. Обычный матч, вот и все. Никто и подумать не мог. Он рассказывает, что слышал только звон и не мог понять, что произошло, а потом до него дошло – его ранило осколком. Он подносит к камере предплечье, разорванное в клочья, кожа – почерневшая и окровавленная.

Кто вообще мог такое сделать? Мы просто смотрели игру, ребят. Все было мирно. Там были дети… семьи… Просто наслаждались игрой.

Он снова разражается рыданиями.

Клара вновь впивается в видео, которое уже не раз просмотрела, от бесконечных просмотров у нее уже болят глаза. Она его не видела. Может быть, его там не было?

Только бы его там не было.

Добравшись до своей станции, она чувствует себя совершенно измотанной. Том уже должен вернуться из мастерской, и он, конечно же, захочет обо всем поговорить. Он захочет знать, что она видела, будет ли у нее какая-либо инсайдерская информация.

Но в наши дни это работает не так. Настоящие журналисты – это люди на местах, свидетели событий. Именно они ломают историю. Именно они создают новости.

СМИ теряют свою власть. Свою способность контролировать нарратив.

Но он все равно спросит. Ее работа ему интереснее, чем ее роман.

Она застывает у входной двери, проталкивая мысль глубже.

Ее работа ему интереснее, чем она сама.

Она толкает дверь на маленькую террасу в викторианском стиле и несколько секунд стоит в прихожей, глядя на себя в зеркало. Прежде чем она успевает осознать, что происходит, она начинает рыдать.

Она не может этого сделать. Не может просто прийти домой и провести обычный, спокойный вечер с Томом. Не теперь. Не сейчас, когда она не знает, жив он или погиб.

Двадцать лет боли – вот все, что сейчас имеет значение.

Это уже не вопрос выбора. В ее руке зажаты ключи. Она поворачивается и быстро выходит, закрывает за собой дверь, прежде чем Том успеет ее встретить.

Она идет обратно к Тернем-Грин, по пути прикидывая, сколько времени ей понадобится, чтобы добраться до Кингс-Кросс. Это сравнительно долгий путь, в Хаммерсмите ей придется пересесть на линию Пикадилли. Она сжимает в руке телефон, понимая, что поступает нелогично и бессмысленно. Но других вариантов нет. Она никак не может вернуться домой, заказать еду и, выпив бутылку вина, заснуть перед телевизором.

Бомба стала последней каплей. Но Том не поймет, и она даже представить себе не может, как все это ему объяснит, поэтому просто отправляет ему сообщение, которое, как она точно знает, не вызовет у него подозрений.

День был тяжелый, зашли с Лорен выпить и расслабиться после работы, ты не против? Не жди меня. Целую.

Она отправляет сообщение как раз в тот момент, когда вагон уходит под землю на Баронс-Корт, потому что еще минут двадцать или около того у нее не будет связи, и к этому времени она почти доберется.

Чем дальше она зайдет со своим безумным планом, тем лучше. Чем сильнее она сможет дистанцироваться от своего дома – того безопасного, отупляющего кокона, в котором она пряталась вот уже четыре года, с тех пор как отказалась от мысли о материнстве и приняла эту жизнь как свой удел, – тем лучше.

На Кингс-Кросс она выходит, следуя указателям, переходит на главную станцию. Телефон в руке вибрирует, но она даже не смотрит на него. Она покупает билет и идет в вестибюль, глядя на табло отправления.

Все поезда в Ньюкасл задерживаются.

Конечно, думает она. Глупо с ее стороны было не подумать об этом. Никто не хочет, чтобы туда сейчас ехали люди. Там повсюду полиция, город заблокирован.

И тут она замечает, что здесь тоже полно полицейских в аккуратных бейсболках. Они патрулируют станцию парами. В руках у них пистолеты, у бедер рации.

Огромный телевизионный рекламный щит над ее головой вспыхивает, сообщая, что премьер-министр повысил уровень террористической угрозы до серьезного – шаг, который кажется слишком незначительным и слишком запоздалым.

Она вздыхает.

Она глупая. Потому что даже если она туда попадет, что она будет делать дальше? Блуждать по улицам в надежде увидеть его, хоть мельком? Прошло двадцать лет с тех пор, как она видела его последний раз. И сколько лет с тех пор, как они последний раз общались?

Он может вообще не жить в этом городе.

А если он по-прежнему там живет, каковы шансы, что он там был? Что он оказался в числе раненых или погибших?

Когда они общались, у его отца был абонемент, и они всегда ходили вместе на футбол. Каждую вторую субботу в течение всего сезона. Для них это было как ходить в церковь. Религия. Она не помнит, чтобы он пропустил хоть один матч.

Он сегодня был там, она не сомневается.

Наконец она смотрит на сообщение Тома.

Да, конечно. Еще бы, такой денек выдался. Хорошо провести время.

Ему наплевать. Вот и прекрасно. Последние полгода или около того он какой-то рассеянный, какой-то другой. С тех пор как обратился к тому знаменитому остеопату, который, как он утверждает, сотворил с его спиной какое-то чудо.

Том и не подозревает, что измученное сердце могло привести ее сюда, в этот переполненный зал, где она стоит, вытянув шею, и ждет, пока надпись «Задержка» не сменится надписью «Посадка».

Нет, Том прекрасно проведет вечер за вкусной едой и бутылкой красного и будет вполне счастлив. Осознание этого отчасти облегчает ее чувство вины.

Она идет в кофейню в углу станции, заказывает капучино, медленно пьет маленькими глоточками, пока люди заходят и выходят. Вновь начинает гуглить информацию о нем, как она делает каждый месяц, если не каждую неделю, но так и не находит ничего, кроме давно устаревшей страницы на Линкеди́не и нескольких новостей две тысячи второго года, которые она тоже перечитала сотни раз, хотя они как будто совсем не о Бенджамине, совсем не о ее любимом мальчике.

Он словно растворился в эфире, исчезнув из ее жизни.

Ей кажется жестоким, что так много людей, которых она предпочла бы забыть, всплывают в ее лентах социальных сетей, а единственный человек, который ей нужен, пропал без вести.

Она не смотрит новости. Она даже не заходит в твиттер. Она не хочет знать никаких подробностей, пока не доберется туда и не увидит все сама.

Допив кофе, она встает и заказывает еще один. А потом ждет, наблюдая, как тикают минуты на больших станционных часах. Кажется, проходит несколько часов, прежде чем она видит надпись, ради которой и пришла сюда.

Поезд в Ньюкасл отходит через двадцать минут.

Апрель 2022

19.18

Клара

Ей повезло занять место в поезде, но это не очень хорошее место. Прямо у багажной полки, и из туалета несет каждый раз, как кто-то открывает вакуумную дверь. Между вагонами на полу сидят люди и жалуются на стоимость билетов.

Ничего не изменилось.

Она так хорошо помнит это путешествие. То, как она волновалась, покидая свой дом в Хэмпстеде и катя сумку по улице к метро. Как покупала бутылку воды и банан – потому что тогда очень мало ела, постыдно боясь поправиться, – а потом занимала место, читала журнал или книгу, дремала, смотрела в окно.

В то время ее мобильный телефон мог только отправлять текстовые сообщения и звонить, поэтому большую часть времени он лежал у нее в сумке. Но когда поезд подъезжал к Дарлингтону, она писала ему, чтобы он пришел и встретил ее.

И он ждал ее на платформе. Она всегда говорила ему, в каком она вагоне, и когда поезд подходил, он уже ждал там, и довольно часто она плакала, когда падала в его объятия и их тела вновь становились единым целым.

В эти моменты воссоединения она была ближе всего к состоянию абсолютной эйфории.

Теперь она не может вспомнить, когда в последний раз приезжала в Ньюкасл. Она задается вопросом, сильно ли изменился город.

В поезде многие обсуждают взрыв, и она жалеет, что не взяла с собой наушники, чтобы не слушать эти разговоры.

Пожилая женщина с редкими короткими волосами в панике рассказывает сидящему рядом мужчине, что ее дочь работает рядом со стадионом, что она еще не успела с ней поговорить.

– Ее телефон выключен. Я пыталась связаться через справочную службу, но не могу дозвониться, – говорит она, глядя в экран мобильника. – А теперь батарея садится.

Мужчина сочувственно смотрит на нее, но не отвечает. Клара думает: почему он сел в поезд? Куда он едет?

Потом она закрывает глаза и снова думает о Наташе – интересно, вернулась ли она домой. Клара не знает точно, по какому графику работают помощники. Кажется, они теперь повсюду – из-за сокращений приходится все чаще и чаще прибегать к услугам фрилансеров, и она то и дело видит новые лица.

Но почему она показалась такой знакомой? Клара уверена, что раньше не видела ее в офисе, но уверена и в том, что их пути уже пересекались. Может, это подруга Лорен?

Она достает телефон и набирает сообщение. Лорен – единственный человек, который знает всю историю целиком. Единственный человек, который поймет на все сто процентов, что этот день для нее значит.

Не ругайся. Я еду поездом в Ньюкасл. Тому я сказала, что пошла выпить с тобой. Прости.

Она ждет, пока Лорен подключится к ватсапу и пока галочка напротив ее сообщения станет синей. А дальше – неизбежное.

Телефон Клары начинает звонить.

– Привет, – тихо отвечает она. Никто не любит разговаривать в поездах.

– Что за… с тобой все нормально? – Лорен явно запыхалась. Может, и правда где-то развлекается, вечер субботы, в конце-то концов.

– Да, все в порядке. Я знаю, что это глупо, но…

Лорен пыхтит, как чайник, из носика которого выходит пар.

– Ты серьезно… нет, ты серьезно села на сраный поезд до Ньюкасла?

– Я не знаю, что делать, – бормочет Клара и вновь разражается слезами. – О господи. – Она ребром ладони вытирает глаза. – Прости.

– Твою мать, я думала, мы… я купила билеты в кино. Нянька пришла только что, я уже и так опаздываю. Где ты? Ты можешь вернуться? Это безумие, ты же понимаешь.

– Подъезжаю к Йорку. Только что проехали Питерборо.

– Господи. Куда ты… где ты остановишься?

– Кредитка у меня с собой. Забронирую гостиницу.

– А потом? Что ты собираешься делать? Шататься по улицам в надежде на него наткнуться?

– У меня было… – Она не знает, как объяснить это внутреннее предчувствие. Эту тягу. Ей нужно было сесть в поезд. – Я должна убедиться, что с ним все в порядке. Ты же знаешь, он ни одного матча не пропускал.

– Как ты это выяснишь? – шипит Лорен. – Клара?

– Я… я пойду к нему на работу, спрошу там.

– Откуда ты знаешь, где он работает?

– Он мне сказал… когда мы в прошлый раз переписывались.

– Клара, детка, это было больше десяти лет назад.

– Я знаю, но…

Как ей объяснить это Лорен? Что она его знает? Она знает о нем все до мельчайших подробностей, даже то, чего не может знать никто другой.

Даже если он уже не работает на той работе, там есть люди, которые скажут, где он теперь.

– Лорен, а если он… – шепчет она, сжимая телефон с такой силой, что кончики пальцев начинают болеть. – Если он ранен? Или… погиб? – Она с силой зажмуривает глаза, будто пытаясь заблокировать эти варианты.

– Послушай. Пообещай мне, что выйдешь в Йорке и первым же поездом вернешься обратно. Сейчас посмотрю расписание. Подожди, я включу громкую связь.

– Я…

– Блин!

– Что такое?

На линии тишина. Клара не может понять, то ли это пропал сигнал, то ли Лорен думает, что делать со своей сумасшедшей подругой.

– Блин, блин, блин, – повторяет Лорен. – Ты опоздаешь. Ты не сможешь вернуться поездом сегодня вечером.

Клара открывает глаза, ее губы расплываются в подобии улыбки…

Прыгай, и сетка сама появится, как говорила ее бабушка.

– Ну тогда, – говорит она, – придется мне ехать до Ньюкасла.

Лорен молчит. Поезд кренится в сторону, набирая скорость.

– Позвони мне, когда доедешь, – наконец говорит она. – Как сойдешь с поезда, сразу же позвони. И не подходи близко к чертову стадиону. Ты меня слышишь? Позвони. Я сейчас поищу отель рядом со станцией, может, забронирую тебе номер.

Клара улыбается, на этот раз искренне. Она благодарна Лорен за попытки позаботиться о ней, но ей это не нужно. Все будет в порядке.

– Все нормально, – отвечает она. – Мне сорок один год. Прошло много времени с тех пор… теперь-то со мной все нормально. У меня больше нет проблем с башкой.

– Клара, я тебя люблю, но, не будь у тебя проблем с башкой, ты бы не ехала три часа поездом до Ньюкасла, потому что тебе так захотелось.

– Прости, что заставила тебя понервничать, – говорит она, и ее голос обретает уверенность. – Но я серьезно. Со мной все будет в порядке. Я знаю, это звучит безумно, но я просто уверена… – Она умолкает, смотрит на пятно зелени, проносящееся за окном. Больше пространства. Больше расстояния. – Я уверена, что поступаю правильно.

Март 2000

Бенджамин

Он ждет на платформе, когда она приедет.

Прошла неделя с тех пор, как она впервые ему позвонила, но его не было в общежитии, так что она попросила его соседа Донни передать ему сообщение. Донни счел это уморительным.

– Тебе звонила какая-то телка. Сказала, чтобы ты ей перезвонил, и вот ее номер. Охренеть, даже Бенджамина кто-то подцепил!

– Заткнись, – огрызнулся Бенджамин, выхватывая у него меню, на котором Донни записал номер.

– Судя по голосу, чересчур гламурная, – сказал Донни и ушел прочь, насвистывая «Девчонку с окраины»[2].

Когда он набирал ее номер, его сердце колотилось как бешеное, но она ответила сразу же. Он предложил встретиться вечером пятницы. В субботу играли «Ньюкасл Сити», и значит, суббота отпадала.

– В пятницу я еду к родителям, – ответила она, – они живут в Лондоне. Как насчет вечера субботы? Может, встретишь меня у поезда? Он приезжает в шесть ноль семь.

Ему показалось странным начинать свидание на платформе, но он еще не знал, что это станет их особенным ритуалом.

Он попытался попасть на платформу, но понял, что нужен билет, чтобы пройти через турникет. Он объяснил кассиру свое затруднительное положение, и тот сказал, что Бенджамин может подождать на платформе, если у него будет разрешение на поездку.

Он указал на маленький красный автомат, с которого кто-то соскреб несколько букв, так что получилось «разрешение на позу». Бенджамин сунул туда деньги и получил билет.

Теперь он ждет и чувствует себя полудурком, и думает, что, наверное, надо было купить ей цветок, розу там или что-то в этом духе, или, может быть, это было бы уже чересчур, но почему-то ему кажется неправильным стоять здесь с пустыми руками.

Он всегда покупает цветы, когда навещает маму. Но это, конечно, другое.

Он видит подъезжающий поезд: крошечное пятнышко, которое становится все больше и больше по мере того, как огибает поворот, скрежеща о рельсы. Он огромен, этот поезд, и кажется, что он битком набит людьми.

Бенджамин никогда не был в Лондоне.

В конце концов поезд выбрасывает пассажиров на широкую платформу, и Бенджамин, вглядываясь в толпу, пытается стоять спокойно, выглядеть уверенно.

Как он ее увидит? Да, волосы у нее ярко-желтые, а ее лицо он никогда не забудет, но здесь так много лиц. Что, если она забудет, как выглядит он?

Ему отчаянно хочется заметить ее первым. Мысль, что она застанет его врасплох, так невыносима, что он готов рвануть прочь.

К счастью, он высокий. Метр восемьдесят семь. Это дает некоторое превосходство.

Наконец он замечает сияющую золотистую головку, джинсовую куртку, чуть расклешенные книзу джинсы и коричневые сапоги. Он тянется к волосам, проверяя, надежно ли воск держит его кудри.

Она поднимает голову повыше, видит его и расплывается в улыбке. Он успевает подумать, что именно эта улыбка – последнее, что он хотел бы увидеть перед смертью, и тут же задается вопросом, все ли с ним в порядке.

– Привет, – здоровается он, когда она подходит ближе.

– Привет, – смущенно отвечает она. Конечно, в этот раз она не пьяная. Он прокашливается. На платформе довольно темно – солнце село час назад, но тем не менее. Вдруг он ее разочаровал? – Надеюсь, ты не очень долго ждал?

– Нет, – отвечает он. – Давай понесу. – Он берет у нее сумку, на миг задерживая ее ладонь в своей. Сумка тяжелее, чем он ожидал. – Хорошо провела выходные?

– Ой, – она морщит нос, – да нормально.

Он кивает. В последнее время поездки домой его тоже не радуют. Она набирает в грудь побольше воздуха и, когда они уходят со станции, спрашивает:

– Ну, Бенджамин, и куда мы пойдем?

Его щеки краснеют.

– Я подумал… может, в «Свободу действий»?

Она хмурится.

– Это бильярдная. Иногда там бывает живая музыка.

– Бильярдная?

Его желудок скручивает.

– Она тут рядом. Я подумал, ты не захочешь далеко идти. Подумал, ты устанешь после поездки… К тому же ты живешь возле больницы, да? Так что это будет вроде как по дороге домой…

– Звучит круто, – говорит она. – Никогда не играла в бильярд. Хотя вообще-то нет, играла, но всего один раз и в пабе. Или это был снукер? В чем разница?

– Если в пабе, то точно не снукер, – он улыбается.

– В чем разница?

– Тебе правда интересно?

– Да, мне правда интересно.

– В снукере больше шаров, больше столы, другие правила. Он сложнее.

– Ты хорошо играешь?

– В снукер?

– В бильярд.

Они подходят к «Свободе действий». Она смотрит на неоновую табличку над дверью.

– Выглядит… довольно стремно.

– Я думал, ты феминистка.

Она хлопает тыльной стороной ладони по его груди и улыбается ему, и он чувствует такой прилив желания, что у него вновь краснеют щеки.

– После тебя, – говорит он, и она бежит вперед.

Игра заканчивается спустя двадцать минут. Она совсем не соблюдает правила, то и дело пытается закатить его шар за отметки, и хотя в любом другом случае это начало бы его раздражать, потому что он терпеть не может, когда что-то идет не по правилам, на этот раз он не возмущается. Потому что ей – можно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Кольцо из золота или платины, по кругу украшенное драгоценными камнями.

2

Uptown Girl – песня, написанная и исполненная американским музыкантом Билли Джоэлом.