Столпы моря

Sylvain Tesson

Les Piliers de la mer

Albin Michel

Фото на обложке: Йохан Невен. Этрета, утес «Голова слона». 2015

© Éditions Albin Michel – Paris 2025

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Глава первая

Игла, попавшая в самое сердце

Досадно жить в XXI веке, когда мнишь себя искателем приключений. Вся поверхность земного шара картографирована. У каждого пляжа есть хозяин. Не осталось ни единого источника, чью воду не закатывали бы в бутылки на продажу, ни единого жука, у которого не было бы своей витрины в музее. В пустыню Гоби ездят, как на курорты Аркашонского залива. Найдется ли хоть один человек на планете, не знающий о существовании Ла-Гранд-Мот?

Оптимисты возразят: «Наверняка где-нибудь в афганском приграничье найдется девственная вершина». Крайне сомнительно. Порой альпинисты поднимаются на гору в полном убеждении, что первыми покорят ее вершину, но некий аноним их уже опередил, воткнув там свой флаг.

Человек одержал верх над географией. Он прошелся везде. С каменного века времени у него было предостаточно! Осознавая, что наша планета выдала последние тайны, бедолага-землянин обращает теперь свой взор к звездам и шепчет: «Вот там, наверху…» Он мечтает, что однажды астронавт сможет оставить свой след на какой-нибудь нетронутой поверхности. А пока мы выстраиваемся в очередь, чтобы взойти на Эверест.

Право слово, я не ретроград, но порой у меня возникает чувство ностальгии по тем временам, когда достаточно было выйти из пещеры – и ты сразу окунался в неизведанное. В палеолите (давайте возьмем его поздний период) многие проблемы оказывались решенными, еще не успев стать проблемой.

Глубоко погрузившись в свои мысли, я думал именно об этом, когда вдруг наткнулся на книжицу карманного формата – «Полую иглу» Мориса Леблана. На аляповатой обложке, характерной для семидесятых годов – периода нашего милого детства, – красовалась скала Игла в Этрета. Она гордо возвышалась над неспокойными водами. Ее обожали художники-импрессионисты. Арсен Люпен превратил ее в свое логово. Скала крошится, остроконечная вершина вот-вот осыплется. Редко кто взбирался на нее. Нарисовать куда проще. Все эти многочисленные доводы побуждали отправиться к ней.

Наверху иглы имелся небольшой уступ. Может, там удастся испытать ощущение, будто ты шагнул на terra incognita. Целью было взобраться на скалу на рассвете. Я обратился за помощью к отличным гребцам. От Филибера требовалось раздобыть лодку, от Оливье – снаряжение. Возглавить операцию предстояло прославленному скалолазу Дюлаку. Они – великолепная команда.

Осенней ночью выдвигаемся на место. Утром, в час выхода в море рыболовных судов, мы спускаем лодку на воду и крепко налегаем на весла. Справа по борту проплывают арка Маннпорт и висячая долина Жамбур. Курс строго на восток – к Игле Этрета. Солнце поднимается, море искрится, меловой берег озаряется светом. Филибер высаживает нас у подножия скалы. Мы с Дюлаком хватаем веревки и покидаем лодку. Цепляемся за наросты из морских улиток. Филибер гребет прочь, чтобы спрятать шлюпку по другую сторону арки д’Аваль в естественном гроте Тру-а-л’Ом. Позже мы присоединимся к нему вплавь.

А сейчас мы лезем вверх, стараясь соответствовать высказанному Мопассаном мнению об отвесных склонах Этрета: они «проходимы для несгибаемых женщин и гибких, весьма опытных в скалолазании мужчин»[1]. Чтобы взобраться на вершину, на высоту пятидесяти пяти метров, нам требуется час. От меловой скалы то и дело отваливаются куски твердой кремниевой породы. И тут мы обнаруживаем ржавые крючья: нас опередили!

Восемь часов утра. Начинается прилив, Игла подрагивает, скалы сверкают. Ликуя от радости, мы стоим на вершине, на маленьком пятачке между небом и морем. Я заранее подготовил текст. Зачитываю его облакам. Слушать меня некому. Разве что пролетающей мимо чайке.

АРСЕН ЛЮПЕН НЕ СТРЕМИЛСЯ ИЗМЕНИТЬ МИР.

СВОИМ ПОДЪЕМОМ НА ВЕРШИНУ ИГЛЫ ОН ВЫСМЕИВАЛ ПУСТЫЕ МЕЧТЫ.

ОН ВОСПЕВАЛ «ГЛАВНЫЙ ИМПУЛЬС»: ВООБРАЖЕНИЕ, СВОБОДУ, ЛЮБОВЬ К ПРЕКРАСНЫМ ВЕЩАМ, НЕПРИНУЖДЕННОСТЬ И ЦЕПКУЮ ПАМЯТЬ.

БЕЗОПАСНОСТИ МЫ ПРЕДПОЧИТАЕМ СВОБОДУ, ПУБЛИЧНЫМ ОБЕЩАНИЯМ – ПОТАЕННЫЕ НОСТАЛЬГИЧЕСКИЕ ЧУВСТВА. МЫ ХОТИМ ЛЮБИТЬ, ПИТЬ И ПЕТЬ, И ЧТОБЫ ВСЕМОГУЩЕЕ ГОСУДАРСТВО НЕ УКАЗЫВАЛО НАМ, КАК ЭТО ДЕЛАТЬ. ИГЛЫ – УБЕЖИЩА. ОНИ – НАША ОПОРА.

НУЖНО ЗНАТЬ СВОИ СОБСТВЕННЫЕ ИГЛЫ-ОРИЕНТИРЫ, И КОГДА АТМОСФЕРА СГУЩАЕТСЯ, ПОДНИМАТЬСЯ НА ИХ ВЕРШИНЫ.

Я сворачиваю свой листочек. Дюлак вбивает крюк и скидывает вниз веревки. Спускаемся дюльфером к морю и плывем к гроту. Полицейские, получив сигнал, бросаются к своей лодке, но уже слишком поздно. Оказавшись на галечном берегу и пребывая в эйфории, я начинаю понимать: это было нечто большее, чем просто дерзкая выходка. Наверху белоснежной Иглы я испытал щемящую радость. Это не ограничивалось удовольствием от осуществленной шалости, какое-то странное чувство пронзило меня. Балансируя на уступе площадью с сиденье табуретки, я почувствовал, будто нахожусь в точке пересечения времени, пространства и своего собственного сердца. Как же чудесны те моменты, когда в партитуре бытия замирает мгновение! Всем органам чувств поступает странная, но очень четкая информация – словно ты сливаешься с осью, вокруг которой вращается Земля. Всё останавливается и зависает. Сознание воспринимает окружающую панораму как знакомый стоп-кадр. Даже пролетающий внизу баклан кажется привычной частью общей картинки. Может быть, головокружение случается именно из-за расширения сознания, а не из-за оцепенения, вызванного страхом?

Что же со мной произошло? Не нашел ли я на этой морской скале-игле место и формулу[2]? Я уже долгое время ищу на планете такие уголки, где пересекаются неизбывность родного детства и отсутствие современного антуража. Где никто не запретит нам веселые и опасные игры. Никто не заставит восторгаться какими-то идиотскими вещами или уродскими товарами. И в этом месте, на расстоянии брошенного камня от берега, мне представилось, будто я очутился на краю вселенной.

Такое ощущение продлилось несколько секунд. Мы находились там, на краю бездны. Это было невероятно и казалось подарком судьбы. Море было воплощением настоящего покоя, истинной свободы, величественной красоты. Мне не верилось, что я стою среди молочно-белых скал, в точке, где удержаться, казалось бы, немыслимо. Море продолжало свое движение, а мы застыли. Человек сливался с местом.

В XVIII веке Тьеполо на потолках венецианских дворцов написал ангелов, мадонн и монахов, летающих с раскинутыми руками в розовых небесах. Кажется, будто их закружило в блаженном исступлении. Подобное опьянение я испытал на вершине Иглы. Я парил между небом и морем. А ведь я столько лет гоняюсь по всему миру именно за этим – за состоянием душевного подъема. Рисовать я не умею и потому отправляюсь в путь. Не умею молиться и потому карабкаюсь вверх. Иногда мне удается оказаться на высоте. А тут я действительно воспарил душой.

Добравшись до берега, я спрашиваю Дюлака, где еще есть подобные одиночные скалы.

– У всех побережий мира.

– Слушай, – сказал я ему, – а поехали к ним. К столпам моря. Будем доплывать до них, взбираться и восславлять. Я хочу заново пережить озарение, какое испытал на белоснежной Игле Этрета. Хочу снова позволить себе роскошь почувствовать себя в своем месте.

– В каком смысле?

– В той точке света, где у меня нет никаких дел, где я не смогу остаться, – в месте, куда раньше не ступала нога человека, откуда мир видится более красивым, на труднодосягаемой скале, что скоро разрушится, которую придется срочно покидать и в чьем покорении нет смысла.

– Я в деле, – ответил Дюлак.

И мы посвятили несколько лет покорению морских скал.

Глава вторая

Отступание берега

Одиночная морская скала на английском языке называется sea stack. Представьте себе колонну, которая высится в нескольких кабельтовых[3] от берега. Внизу белизна пенистая, наверху – перистая. У подножия бьются волны, на вершине сидит морская чайка, между ними – скала. Вокруг нее клубятся водовороты – детям лучше не позволять приближаться к ней. Вот как видится такой столб отдыхающим.

Поверхность подобных скал причудлива: тысячелетиями ветер и соль изъедали их, украшая отвесные стены рельефными узорами. Во Франции самая известная из них – Игла в Этрета. Есть такие и в марсельских Каланках – столбы цвета слоновой кости посреди открыточного вида бирюзовых вод. У острова Бель-Иль их целый рассадник – Пирамиды Пор-Котон. Эти остроконечные, темные с прожилками белого кварца скалы пахнут водорослями. Их окружают чайки в безупречно строгих одеяниях. Их рисовал Клод Моне, прежде чем приняться за стога сена.

Морской столб, или стек, не следует путать с рифом. Риф – это остатки разрушившихся скал. Стек честно возвышается над водой, а не таится в ней, надеясь втихаря вспороть брюхо какому-нибудь галеону. В Ирландии, в графстве Донегол, после нескольких недель пути вдоль побережья мы поднялись на совсем маленький столб, высотой метров двенадцать. Однако впечатление он производил потрясающее. Он словно выпрыгивал из гигантских волн. Нам пришлось изрядно попотеть, чтобы высадиться на него. К скале мы подошли на каяке, я буквально бросился на нее, и в этот момент всё накрыл двухметровый вал, черный камень начал сочиться морской пеной. Не знаю, как Дюлаку удалось выбраться и не упустить каяк. Небольшой столб торчал посреди волн, озаренных ярким рассветом. Мы взобрались на него, не снимая спасательных жилетов. Казалось, он злится на бушующее море. Он был похож на голову змеи, гневно шипящую над пучиной. Высота стека не значит ничего, ведь это скала с особым характером, не признающая господства водной стихии.

Стек не имеет абсолютно никакого отношения к скальным обломкам, ожидающим, пока эрозия превратит их в песок, на котором будут загорать курортники. Его вершина не превышает породившей его Матери-Земли. Она находится четко на одной высоте со скальным берегом. У отделившихся морских столбов нет греха гордыни.

Образно говоря, стек – это волшебное веретено, серп Кроноса, сторожевая башня затопленного замка, воткнутая в толщу воды алебарда, застрявшая в рифе лунная ракета, гнилой пень, ограненный алмаз, тотем неповиновения, забытый факел с окаменевшим пламенем, последняя бандерилья, воткнутая в песок арены, всплывший на поверхность призрачный колокол, трезубец Посейдона (с единственным зубцом), сохранившаяся после кораблекрушения ростральная фигура, одинокий менгир, а то и сигара какого-нибудь ну прямо очень клевого бога, который, возлежа на дне океана, держит ее так, чтобы тлеющий кончик оставался над водой, – словом, всё, что представляется юному купальщику при виде столба, населенного птицами с недобрыми взглядами, поднимающегося из воды на двадцать, тридцать или сто метров в небо.

Некоторые географы уточняют: скалой-иглой может называться такая скала, у которой площадь поверхности вершины не превышает десятой доли ее высоты. Мы, признаюсь, не были такими мелочными, как эти приверженцы статистики. В наш обзор попало множество скал, чьи пропорции не отвечают указанной норме.

Как-то раз вечером на Маркизских островах, а именно на Уа-Пу, мы взобрались на глыбу из вулканического пепла, находящуюся в ста пятидесяти метрах от береговой линии. Скала крошилась под нашими пальцами. Пришлось стремительно нестись вверх, обливаясь потом, по осыпающемуся склону. А внизу, у обнажившегося с отливом подножия скалы, мерцали заполненные водой отмели, где обитали мурены. Неприятно было бы туда свалиться. Вершина представляла собой плато, покрытое пеплом и густой растительностью, его площадь значительно превышала установленные специалистами пропорции. Однако мы внесли этот корабль в наш реестр в награду за риск, на который пошли ради тридцати метров высоты.

Стек – этакий донжон, стоящий в стороне от скалистого берега и защищающий его от набегов моря; сложность доступа к стеку, наравне с его пропорциями и геометрической формой, вероятно, сыграла определенную роль в присвоении ему такого наименования[4].

Французы называют морской стек «эрозионным останцем отступающего берега». Французский язык точнее английского, но менее сексуален. Подойдя к загорающей на пляже девушке, ты будешь иметь больше шансов на успех, если скажешь ей «Let’s go to the stack!», нежели «Не хотите ли, мадемуазель, подняться со мной на эрозионный останец отступающего берега?». В этой книге, несмотря на любовь к французскому языку, мы станем употреблять английское слово. Стеком будем называть всякий эрозионный останец, к которому подплывем, преодолев отделяющий его от берега проливчик с колышущимися в воде актиниями[5].

Как образуется стек? В результате разрушительного воздействия волн, подчиняющихся движению небесных тел. Миллиарды лет море, не переставая, с непостижимой яростью набрасывается на сушу, будто за что-то наказывает. Это явление называется прибойной волной. Из самолета она выглядит как взбитые сливки. Однако оказаться внутри нее равносильно смерти.

Прибой стоил жизни многим морякам и насытил образами бушующих волн лирику Виктора Гюго. Из-за прибоя всякий берег отступает. Один быстрее, другой медленнее – в зависимости от твердости скальной породы. Франция и Англия отодвигаются друг от друга. И каждая из них думает, что отходит другая, – из страха. Порой в морскую пену обрушиваются огромные куски суши. В нормандском Варенжвиле море буквально обгладывает берег, и небольшое кладбище, расположенное там у самого обрыва, находится под угрозой исчезновения. Некоторые могилы подмыло. Даже мертвецы не знают покоя – таково знамение времени.

Море вгрызается в земную твердь. Суша сопротивляется. Скальный выступ разбивает накатывающие волны. Кажется, будто он всё больше уходит в море, хотя на самом деле остается на своем месте. Это берег отступает. А он выдается вперед, истончается. Прибой лижет его, шлифует, вылепливает, вымывает породу. И вдруг там появляется арка. Чтобы описать этот процесс, достаточно нескольких секунд, а в реальности он длится миллионы лет.

Море бьется о берег.

Появляются арки.

Прибой проделывает гроты.

Торчащие рифы —

следы бывших стеков.

Свод арки рушится.

Остается столб.

Стек утончается, но остается на своем месте.

Берег продолжает отступать.

Появляются другие арки.

Всё повторяется.

Всё разрушается.

Шторм вызывает колебание береговой линии. Откосы осыпаются, арка дрожит – и свод обрушивается в море. Столб, на который опиралась арка, сохраняется. Он не рассыпается. Волны омывают его, но он крепко держится. Море продолжает его осаждать, он стоит, мало-помалу сужаясь. Берег отступает всё больше. Столб остается в одиночестве. Когда-нибудь и он исчезнет. А пока он служит отметиной, показывающей, где раньше был берег.

Это руина, свидетель, сувенир на память. Останки былого. Это стек. Смельчак. Слава ему.

Глава третья

Отчуждение от бытия

Древние греки принимали стеки за живых существ. Гомер описывает смертоносные скалы в «Одиссее»[6]. Помните, как в Мессинском проливе Сцилла и Харибда поглощали корабли? У Овидия в книге седьмой «Метаморфоз» Ясон с аргонавтами подходит к Босфорскому проливу. В море двигаются огромные рифы – «блуждающие горы», ужасающее зрелище! Они перемещаются по водной поверхности и, сталкиваясь друг с другом, крушат корабли. Ясону удается проскользнуть между ними. Его ведет пророческая птица. Скалы смыкаются аккурат за ним. Победу одержали молодость, горячность, самоуверенность, красота. Приключение продолжается. Золотым руном он в конце концов завладеет. Психоаналитики интерпретируют этот отрывок по-своему, маниакально увязывая древнегреческие мифы с интимными частями человеческого тела. А ведь блуждающими скалами можно было бы назвать искусственные препятствия, которые мы импульсивно возводим на своем жизненном пути.

Я не обладаю достоинствами аргонавта или буйным воображением психоаналитика, поэтому враждебного существа в стеке не вижу. Для меня он символ определенного типа человека – отшельника.

Под этим понятием я подразумеваю любого, кто отгородился от мира в лесу, в городе или пустыне, в своих размышлениях, в рабочем кабинете или келье, в мастерской художника или на горе Афон, – словом, всякого, охваченного меланхолией, кто решил удалиться и ищет в лабиринтах этого мира или в глубинах собственного «я» путь к защитным бастионам.

Стек отрывается от скалистого берега, позволяет ему отдалиться, а сам остается на месте. И с момента отделения он, осанистый, неподвижный, в одиночку держит оборону в нескольких кабельтовых от берега. Он спокоен и добр, он не может нас убить.

Но не стоит обманываться. Уединиться он решил не из склонности к гедонизму. «Свобода существует, надо лишь заплатить за нее», как сказано в дневниках Монтерлана, изданных в 1957 году. Обретенная воля стеку обойдется дорого. Отказавшись от общей с другими скалами судьбы, он не будет беззаботно нежиться на ласковом солнышке всю оставшуюся жизнь. Вдали от береговой линии он умрет первым. Находясь впереди суши, он принимает на себя морские волны, порывы ветра, жгучие лучи солнца. Он сохраняет свою величавость перед лицом опасности. Стек – это властелин. Властелин собственных страданий.

Сколько же времени мы провели на вершинах этих глыб, сотрясаемых мощным прибоем! Эти вибрации глухими волнами проходили по нашим телам. Стек падет смертью храбрых на поле битвы за право быть одиночкой.

Как-то сентябрьским днем, находясь на Ньюфаундленде, севернее мыса Бонависта, где некогда высадились исландцы (за пять веков до того, как генуэзец заставил весь мир поверить, что он открыл Америку, приплыв туда на своих каравеллах), мы добираемся до границы бореальных лесов. Там, в бухте Спиллар, у самого края берегового плато, видим вулканический стек – веретенообразный перст, результат эрозии жерла давно потухшего вулкана. Теперь он возвышается над океаном на тридцать пять метров. С большим трудом взобравшись на эту «трубу», мы спускаемся на твердую землю по троллею, натянутому на высоте примерно тридцати метров.

Теперь, с края отвесного берега, я любуюсь стеком Нового Света. На его вершину я ступил с ощущением, будто на мгновение сошел с орбиты реальной жизни. Вечером того дня канадские воды ревели над рифами. Свинцовые тучи накатывали, словно волны. Ветер уносил морскую пену с собой.

Когда всё вокруг успокаивается, стек стоит; когда всё сверкает и искрится, он остается на месте; когда всё обращается в бегство, он по-прежнему на посту.

Морской столб не подчинился движению. Он средний палец – жест геологии, адресованный инстинкту толпы.

Один против всех – такой девиз воплощает собой стек. В геоморфологии он есть то же, что в антропологии человек, не отвечающий нормам общества.

В начале этой своей авантюры я ошибался. Приближаясь к скалистому берегу – будь то на греческом острове Закинф или в марсельских Каланках, – я принимал стек за часть суши, которая выдвинулась в море. Заблуждение понятное: глаз видит столб на приличном расстоянии от берега. Мне представлялось, что он совершил побег, и я, казалось, даже улавливал движение скалы прочь от суши. Англичане со своим выражением old man[7] для обозначения sea stacks только добавляют неразберихи: сразу думаешь о каком-нибудь прародителе, который отправился умирать вдали от всех. Так и хочется крикнуть ему: «Farewell, old chap[8], доброго пути!» На самом же деле надо сказать: «Мы уходим. Прощай, остающийся!» И поскольку стек остается, он ни от чего не удаляется. Ne varietur[9] – вот его судьба. Мир отступает назад. Стек решает укорениться.

Так что неверно сравнивать стек с солдатом легкой конницы, гарцующим перед шеренгами. На самом деле этот негодник затаился в арьергарде. Бежавший с передовой отказник, он отдает все силы удержанию занятой позиции. Он не дозорный, неугомонно вглядывающийся в горизонт, как мы думали. Его девиз скорее напоминает девиз королевства Нидерландов: «Я выстою», нежели Карла V – «Всё дальше». Стек в географии – то же, что упрямец в психологии.

Точное определение такой идейной позиции дал Жюль Барбе д’Оревильи: «Не выше, не ниже, а в стороне»[10].

Обходя кругом Землю, я намерен поприветствовать стеки, приласкать их склоны, явить миру их одинокое величие, воздать должное их благородству, совершив жертвенные восхождения, трудность и опасность которых будут соразмерны моему почтению.

Стек – это аллегория противостояния конформизму. Всё, что отказывается следовать за массами, и есть стек. У любого скалистого берега, в силу его эрозионного отступания, найдется стек. В любой безликой толпе найдется бунтарь. Это как догма и то, что ей противоречит. Норма и аномалия. Партитура и фальшивая нота, закон и лазейка в нем, послушание и отказ от него. Механизм и попавшая в него песчинка.

Стек противостоит всеобщему отступлению, но никто тут не лелеет амбиций надавить на систему и склонить ее к своим взглядам. Освободиться не значит победить.

Кстати, генерал де Голль – совсем не стек. Хотя, на первый взгляд, его роднят с такого типа скалой духовное отречение и светское сопротивление. Даже физически, своим ростом, он похож на высокий морской столб. Но сопротивление де Голля подпитывается желанием вновь встать за штурвал. Он отступает, чтобы вернуться на более удачную позицию. Стек же удаляется навстречу смерти. Один собирается с силами, другой погибает. Это не одно и то же. Отойти в сторону не значит сражаться.

Без опоры рычагу не сдвинуть глыбу. Без противника бунтарю не оправдать мятеж. А стеку, чтобы исчезнуть, не требуется ничего.

Строки Уолта Уитмена из сборника «Листья травы» будто подтверждают отсутствие у стека всяких амбиций: «Ничего общего нет у меня с этой системой, даже того, что надобно для противостояния ей». Будь я более организованным, вышил бы эти слова как девиз на шелковых вымпелах и оставлял бы на каждом покоренном стеке – от Квебека до Мексики, от Новой Зеландии до Бретани.

Искать стеку аналог среди людей надо не в вооруженном бунтаре. Человек-стек не сопротивленец, а скорее денди. Отстраненность, безучастность, дистанцирование – присутствие стека в водах Тихого океана, Гебридского или Ионического морей имеет эстетическую функцию. С украшающим его вершину розовым клевером, с прорезающими его каменные бока кварцевыми прожилками, со вспархивающими птицами, которые взъерошивают ему прическу, с прорастающим сквозь трещины гибискусом, с точеным станом, как у аргентинского танцора, и с пенистыми бурунами оттенка слоновой кости у подножия, стек похож на изысканного денди: трость с набалдашником, запонки, алый жилет. Денди стремится выделиться.

Но этому щеголю нужно уметь бороться против жестокости реальной жизни. Денди из «Поисков утраченного времени» – людей, выбивающихся из общей массы, порожденных воображением гения, – нельзя отнести к стекам, поскольку прустовский принцип исключительности создает существ, не приспособленных к жизни, странноватых и невыносимых, трагически уязвимых: Сваны и Шарлю слишком слабы, чтобы противостоять волнам бытия!

Стек держится прямо, пусть и сотрясается от ударов океанических волн. Этот безумец дрожит, но не сдается. Не единожды в Шотландии, находясь на скалах-иглах мыса Рат или на стеках острова Скай, между свирепствующих небес и бушующего моря, мы чувствовали под ногами колебание колонны и изумлялись чуду: как ей удается столько веков в одиночестве противостоять гневу моря. И гнев этот обращен на всякого, кто отважится выступить против всеобщего уравнивания.

Глава четвертая

Столпы мифологические

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.