Табакошка

© Синекдоха, 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Глава 1

Утро в данчи «Солнечный берег»

Когда вентиляция не работает, а стены помнят газеты 1969 года, просыпаться приходится от запаха собственного дыхания. И от тараканов.

Янико открыла глаза, когда серый предрассветный свет уже пробивался сквозь щель между неплотно задёрнутой шторой и подоконником. В этой щели, как назло, торчал обрывок старой газеты, который кто-то когда-то засунул, чтобы заткнуть сквозняк, – и теперь он подсвечивался жёлто-оранжевым, словно реликвия. Заголовок, напечатанный крупным шрифтом, гласил: «Аполлон–11: человек ступил на Луну». Бумага была хрупкой, как сухой лист, и пахла плесенью и сигаретным дёгтем – теми самыми запахами, что пропитали весь дом насквозь.

Янико зевнула, продемонстрировав острые клыки, и потянулась. Серые кошачьи уши на макушке дрогнули, повернулись к окну, уловили шум проснувшегося города – где-то далеко гудел поезд, сирена полицейской машины надрывалась на главной улице, а внизу, во дворе данчи, уже орали дети, гоняя мяч по растрескавшемуся асфальту. Хвост, длинный и облезлый, с тёмными полосами, лениво мазнул по смятой простыне и замер.

Квартира номер 308 в корпусе Б данчи «Солнечный берег» – так когда-то назвали этот монстр из серого бетона, построенный в 1969 году компанией, которую, как шептались старожилы, возглавлял человек с прозвищем «Бетонный Крот». Он умел экономить так, что стыки между панелями забивали не цементом, а газетами и пустыми пачками «Хопей», а вентиляционные шахты нарисовали на планах, но внутри залили бетоном, чтобы сдать объект на месяц раньше. Через пятьдесят лет дом осел на добрых полметра, и теперь каждый шов на стенах превратился в трещину, из которой то тут, то там торчали пожелтевшие уголки новостей из далёкого прошлого.

Янико села на кровати – старой, продавленной, с пружинами, которые вылезали из матраса и царапали бёдра через тонкую простыню. Она потянулась к тумбочке, где в пластиковой пепельнице, переполненной до краёв, среди серых столбиков пепла лежала пачка «Mild Seven» – наполовину пустая. Достала сигарету, сунула в рот, чиркнула зажигалкой. Пламя на секунду осветило комнату: на полу грудой валялась одежда – футболки, джинсы, один носок, ещё один носок, журналы с комиксами, пустые банки из-под кофе, пачки из-под лапши быстрого приготовления. У стены громоздились коробки, которые она так и не разобрала, переехав сюда два года назад, – они просто стояли, затянутые паутиной, став частью интерьера.

Первая затяжка ударила в голову привычной волной тумана. Янико прикрыла глаза, и её хвост расслабился, повиснув с края кровати. В этом было что-то ритуальное – утро без сигареты не считалось утром. Она знала, что курит слишком много, что пачка уходит за день, а то и за полдня, если нервничает. Но нервничать в этом мире было слишком легко – особенно когда ты кошкодеврочка и живёшь в районе Адати, где даже люди-люди с трудом выживают.

На потолке, прямо над головой, раздался шорох. Янико не подняла глаз – она знала, что там, в щели между плитой перекрытия и декоративной вентиляционной решёткой, живёт клан гигантских японских тараканов. Их она называла про себя «боссами» – чёрные, блестящие, размером с мизинец, они неспешно переползали по стенам в темноте, издавая сухой шелест хитиновых крыльев. Но были и другие, помельче, рыжие и шустрые, которых она, как и все местные жители, звала «таро» – с ударением на «та», будто это было ласковое имя. Таро плодились в трещинах пола, под раковиной, в щелях между плиткой в ванной. Иногда ночью, если оставить свет, можно было увидеть, как боссы охотятся на таро – медленно подкрадываются и хватают мелкого собрата своими мощными челюстями, чтобы сожрать прямо на глазах у неё, у Янико. В такие моменты она чувствовала странное родство с этими тварями – они тоже жили в руинах, поедали друг друга и никуда не собирались уезжать.

Она докурила до фильтра, ткнула окурок в пепельницу, где тот нашёл своё место среди десятков таких же. Затем встала, босая ступила на холодный линолеум, который местами вздулся пузырями, и прошаркала к «кухне» – углу комнаты, где стоял одноконфорочный электрический прибор, чайник и микроволновка, купленная за пять тысяч иен на распродаже. На полу, прямо у плиты, лежал номер газеты «Ёмиури Симбун» за 1969 год – она вытащила его накануне из трещины у входной двери, когда тараканы расшевелили бумагу. Янико машинально подняла его и прочитала заголовок на первой полосе: «Вьетнамская война: очередное перемирие сорвано».

Она хмыкнула и бросила газету обратно на пол. В 1969 году здесь тоже всё было плохо, но тогда хотя бы строили данчи. Теперь же даже данчи не строят – только башни для богатых, куда её, кошколюдку с серыми ушами, и на порог не пустят.

Янико налила воды в чайник, включила его. Пока вода закипала, она открыла холодильник – маленький, дребезжащий, внутри которого не было ничего, кроме двух банок пива, упаковки тофу с истёкшим сроком и пары яиц. Вздохнула, достала яйца и решила сварить их вкрутую – это был её стандартный завтрак, если она вообще завтракала.

Из угла, где стояли коробки, донёсся шорох – уже не тараканий, а более тяжёлый. Янико обернулась и увидела, как из-под нижней коробки вылезает здоровенный японский таракан, не спеша перебирая лапками. Он был почти такого же цвета, как её серая шерсть на ушах, и на мгновение ей показалось, что они встретились взглядами. Она швырнула в него тапкой, но тапок пролетел мимо, ударился о стену, и из трещины посыпалась труха – кусочки бумаги, пыль, и, кажется, даже старый окурок. Таракан исчез в щели, и тишина восстановилась.

– Идиотка, – сказала она себе, не зная, имела ли она в виду таракана или себя.

Чайник закипел. Янико заварила растворимый кофе в кружке, купленной в «Дон Кихоте» – на ней был изображён логотип пингвина и надпись «Самая счастливая девушка в мире». Она взяла кружку, присела на корточки у стены, прислонившись спиной к шершавому бетону, и сделала глоток. Горячий горький напиток обжёг язык, и она поморщилась, но не прекратила пить. Кофе был её вторым ритуалом, и шёл он всегда после сигареты, а иногда и вместе.

Из динамика телефона, который валялся на полу среди одежды, раздался дребезжащий звонок. Янико не сразу узнала мелодию – это был сигнал будильника, который она ставила вчера, потому что сегодня у неё была смена в конбини на углу. График у неё был плавающий, и она ненавидела любое утро, которое требовало от неё вставать до полудня. Она нашарила телефон, отключила будильник, и увидела время: 7:43. Смена начиналась в девять, но идти пятнадцать минут пешком, так что у неё ещё был почти час.

Она могла бы вздремнуть, но вместо этого закурила вторую сигарету.

Сидя на корточках, опершись спиной о стену, она курила и смотрела на комнату. Свет из окна падал на пол, освещая пыль, которая кружилась в воздухе, словно маленькие звёзды. Где-то в вентиляционной решётке снова зашуршали боссы – наверное, тащили добычу. Янико представила, как её жизнь выглядит со стороны: девушка двадцати четырёх лет, серая кошка, с ушами, которые слегка вздрагивают от каждого звука, с хвостом, который обметает пыль на полу. Она не учится, не ищет постоянную работу, не строит планов. Она просто существует, как эти тараканы, как эти газеты в стенах.

И это её устраивало.

Она докурила, затушила окурок, встала, натянула на себя грязную футболку с принтом какой-то группы, которую она не слушала, джинсы с дыркой на колене, и сунула ноги в потрёпанные кеды. Кошелёк, ключи, пачка сигарет, зажигалка – всё это привычно переместилось в карманы. Она сунула в рот мятную жвачку, чтобы перебить табачный запах перед работой, и, бросив последний взгляд на свою берлогу, вышла в коридор.

Дверь захлопнулась за ней, и замок щёлкнул с лёгкой задержкой, как всегда. Янико пошла по коридору, ступая по линолеуму, местами порванному и выцветшему до серости. Стены были покрыты пятнами, а под потолком висела одинокая лампа, которая мигала с ритмом, несовместимым с человеческим. В конце коридора было окно, за которым виднелись такие же серые корпуса данчи, а между ними – густые заросли остролистного клёна, того самого, что посадили ещё в восьмидесятые, чтобы скрыть токсичные свалки под слоем земли. Деревья разрослись в настоящие джунгли, и теперь их ветви почти касались окон третьего этажа.

Янико спустилась по лестнице, на каждом пролёте останавливаясь, чтобы перевести дыхание – не от усталости, а от спёртого воздуха, который стоял в подъезде. Когда она вышла на улицу, утренний воздух показался ей почти сладким в сравнении с тем, что внутри. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как её уши поворачиваются к солнечным лучам, пробивающимся сквозь кроны.

На скамейке у входа сидел старик – сосед с первого этажа, который всегда в это время читал газету. Он поднял на неё глаза, поморщился и отвернулся. Янико не удивилась. Она была кошколюдкой, он был человеком, и это деление было чётче, чем разделение на богатых и бедных, на работников и безработных. В этом мире кошколюди были изгоями, и даже в таком прогнившем данчи, как этот, их терпели лишь потому, что квартиру некому было сдавать.

Янико сунула руки в карманы, поправила хвост, чтобы не мешал, и пошла в сторону конбини, вдоль дороги, по которой едва ползали старые «Тойоты» с мутными фарами. Впереди, за деревьями, виднелись трубы не то завода, не то мусоросжигательного завода – она никогда не узнала точно. Запах формальдегида был слабым, но постоянным, как фон, как шум города, которого не замечаешь, пока кто-то не укажет.

Она прошла мимо пустыря, заросшего бурьяном, где валялись разбитые телевизоры и ржавые велосипеды. Остановилась на мгновение, чтобы достать сигарету, но вспомнила, что уже почти выкурила половину пачки до работы, и решила придержать. Через пятнадцать минут она уже стояла перед стеклянной дверью конбини, вдыхая запах наггетсов и подгоревшего кофе, и её уши опустились в знак покорности перед новым днём.

За прилавком её ждала смена – восемь часов стояния на ногах, улыбок и вранья. Но она умела это делать, не думая. Тело работало само, а мысли плыли где-то далеко, вместе с дымом, который она так любила.

Первый день её истории начинался именно так, как и все предыдущие: с сигареты, с кофе, с тихого отчаяния, которое она научилась не замечать.

Глава 2

Серебряные пуговицы и лимонад

В конбини пахло подогретым рисом, соевым соусом и дешёвым кофе, который стоял в термосе уже часов пять. Янико стояла за кассой, механически пробивая товары, и старалась не смотреть на часы. Её смена началась в девять, сейчас было почти одиннадцать, и за это время она обслужила всего человек пятнадцать – в этом районе никто не спешил тратить деньги до обеда.

Она уже хотела достать сигарету в подсобке, когда стеклянная дверь пискнула и внутрь ввалилась компания. Три девушки. Две из них были обычными людьми, а третья – Имоко.

Янико узнала сестру сразу, хотя та стояла спиной. Серые кошачьи уши, чуть длиннее и острее, чем у самой Янико, и пушистый хвост, который Имоко нарочито высоко держала – чтобы не волочился по полу, но и чтобы был заметен. На ней была форма, которую невозможно было не заметить: тёмно-синий пиджак с золотым кантом, белая блузка с жабо, плиссированная юбка чуть выше колена, и главное – блестящие серебряные пуговицы с гербом, который Янико видела на ученицах гимназии «Сэйрёкан» в Сибуе. Те самые пуговицы, которые мать заказывала у портного на окраине, потому что настоящие стоили как полгода аренды их данчи.

Имоко повернулась, и её взгляд встретился с взглядом старшей сестры. На одно мгновение в зелёных кошачьих глазах мелькнула тень – то ли узнавания, то ли тревоги, – но тут же исчезла, сменившись привычной улыбкой, которая делала её похожей на кошку, нашкодившую, но ещё не пойманную.

– Яни-тян! – пропела Имоко, подходя к кассе. – Какая встреча!

Она говорила громко, явно для подруг, которые остановились у стеллажа с закусками. Янико заметила, как одна из них – высокая, с короткой стрижкой – хихикнула и толкнула другую локтем, показывая на уши Имоко.

– Имоко-тян, у тебя сегодня ушки особенно пушистые, – сказала подруга с длинными чёрными волосами, которую Янико видела пару раз у данчи. – Наверное, слышишь, как у тебя в животе урчит от лимонада?

Имоко рассмеялась – звонко, наигранно, так, чтобы в этом смехе не было и тени обиды.

– Ой, да что вы! Это просто я рада видеть старшую сестру. Она у меня такая красавица, правда?

Она повернулась к Янико и подмигнула, но в этом жесте было что-то механическое. Янико знала эту улыбку – Имоко надевала её, когда хотела казаться милой и беззаботной. На самом деле она терпеть не могла, когда подруги шутили про её уши, но научилась не подавать вида. Это был её талант: притворяться, что всё в порядке, даже когда внутри всё кипело.

– Привет, Имоко, – сказала Янико ровно, без интонации. – Что будешь брать?

Она хотела добавить «как обычно», но сдержалась. Имоко бросила взгляд на стеллаж с напитками, где её подруги уже схватили по банке «Мельника» – дешёвого фруктового лимонада в ярких банках.

– Две банки этого, – Имоко махнула рукой в сторону лимонада. – И… – она понизила голос, – дай-ка мне ещё вон те сладкие палочки, в красной упаковке. Только не говори маме.

Янико взяла две банки «Эбису» и упаковку клубничных палочек с молочной начинкой, которые Имоко любила, но от которых у неё потом болел живот. Она пробила товар, назвала цену, и Имоко достала из маленького кошелька несколько купюр, стараясь не смотреть на сестру.

– Ты сегодня красивая, – сказала она, протягивая деньги. – Прямо как модель из журнала.

– Ага, – Янико взяла деньги, не глядя на сестру. – А ты как всегда в своей «Сэйрёкан». Надеюсь, ты не ходила в ней по Сибуе?

Имоко вздрогнула, но улыбка не сошла с лица.

– Я умная, сестрёнка. Знаю, где можно, а где нельзя.

Она взяла пакет с покупками и уже хотела отойти, но Янико остановила её.

– Имоко.

– М?

– У тебя на воротнике нитка болтается. Не стыдно.

Имоко дёрнула плечом, поправляя пиджак, и на мгновение в её глазах мелькнула настоящая злость, которую она тут же погасила.

– Спасибо, – сказала она сквозь зубы, и отошла к подругам, которые уже стояли у двери, попивая лимонад и рассматривая чей-то телефон.

Янико наблюдала, как они выходят. Имоко обернулась и помахала ей рукой – театрально, как актриса в финале сцены. Подруги засмеялись, что-то сказали, и Имоко снова рассмеялась, но Янико видела, как её хвост на секунду прижался к ногам – признак напряжения, который она не могла контролировать. Имоко умела врать лицом, голосом, ушами, даже улыбкой, но хвост выдавал её всегда.

Дверь закрылась, и в конбини снова стало тихо. Янико вздохнула и посмотрела на часы – до конца смены ещё шесть часов. Она достала из кармана сигарету и, не зажигая, поднесла к носу, вдыхая запах табака. Иногда она делала так, чтобы успокоиться.

– Маленькая лгунья, – прошептала она, глядя в окно, где фигура Имоко уже растворялась в утреннем тумане вместе с её серебряными пуговицами и дешёвым лимонадом.

Она знала, что Имоко ненавидит школу, ненавидит свои уши, ненавидит бедность, в которой они выросли. Но вместо того, чтобы смириться, как Янико, она решила играть в другую игру: притворяться, что она уже не из данчи, что она – ученица престижной гимназии, что её хвост и уши – это просто аксессуар, а не клеймо. Она собиралась поступить в частный университет третьего порядка, «почти настоящая студентка», как она говорила, и, возможно, найти там себе мужа, который не будет обращать внимания на её происхождение.

Янико не верила в это. Она знала, что мир не прощает тех, кто пытается быть кем-то другим, особенно если у тебя кошачьи уши. Но она не лезла в жизнь сестры. У каждой из них была своя дорога, и каждая знала, что в конце этой дороги их ждёт одно и то же – данчи, дешёвый лимонад и сигареты, которыми можно заткнуть все трещины в душе.

Она зажгла сигарету, вышла в подсобку и присела на корточки у вентиляционной решётки, из которой доносился знакомый шорох. Там, в темноте, снова кипела жизнь – тараканы, как всегда, были заняты своими делами. Янико выпустила дым в решётку и подумала, что они, по крайней мере, не притворяются. Они просто едят друг друга и размножаются, и в этом есть что-то честное.

Когда она вернулась за кассу, на прилавке лежала забытая кем-то газета. Она развернула её и увидела статью о новой реформе образования – там говорилось, что чартерные школы, такие как «лесная» школа Имоко, получат ещё меньше финансирования, потому что они «неэффективны». Янико хмыкнула. Она знала, что владелец школы был связан с якудзой и уже лет десять воровал деньги на строительство «спортивного комплекса», которого никто не видел. Но чиновникам было плевать – они тоже получали свои проценты.

Она сложила газету и сунула её в ящик под кассой, где у неё уже лежала пачка старых газет для подстилки в лоток её несуществующего кота. В этом мире всё было связано: якудза, чиновники, школы, данчи, тараканы. И она, и её сестра были лишь крошечными винтиками в этой ржавой машине, которая называлась «японское общество».

Янико вздохнула, поправила уши и приготовилась к следующему клиенту. До конца смены оставалось пять часов пятьдесят семь минут.

Глава 3

Сёгун под одеялом

Вечер опустился на данчи «Солнечный берег» с привычной тягучей медлительностью. За окном квартиры номер 308 остролистные клёны шумели своей ядовитой листвой, и сквозь щель в занавеске пробивался оранжевый свет уличного фонаря, раскрашивая пыль, танцующую в воздухе, в цвет ржавчины. Янико сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и курила. Пепельница перед ней была уже полна, но она не замечала – её взгляд был устремлён в пустоту, туда, где стена отслаивалась кусками, обнажая пожелтевшую газету 1969 года.

Она думала о матери. Почему-то сегодня, после смены в конбини, после того как она в очередной раз простояла восемь часов за кассой, улыбаясь клиентам, которые не смотрели на неё, – после всего этого её накрыло. Не тоска, нет. Что-то другое, более тягучее и тёплое, как тот запах жареной картошки и сигаретного дыма, который витал в их старом доме в Тотиги, когда она была маленькой.

Отец всегда был добрым. Янико помнила его руки – мозолистые, с жёсткими ногтями, пахнущие машинным маслом и бумагой. Он работал в Toshiba, в отделе документации, и каждый день уходил в половине седьмого утра, надевая неизменный серый костюм, который мать называла «крысиной шкурой». Он никогда не жаловался. Даже когда мать устраивала скандал из-за того, что он принёс недостаточно денег на её новый халат или на поездку в Токио за покупками или на Окинаву на море, он просто улыбался своей мягкой, чуть виноватой улыбкой и говорил: «Прости, Ацуко-тян, в следующем месяце, может быть, будет бонус».

Мать была кошкодевочкой с Кюсю, с острова, где, как говорил отец, «боги ходят среди людей, а духи живут в каждом камне». Её звали Ацуко, и она была той ещё женщиной. Серые уши, такие же, как у Янико, но с более тёмными кончиками, и длинный пушистый хвост, который она никогда не убирала, а, наоборот, демонстрировала, как дорогое украшение. В молодости она была стройной, почти худой – «скинни», как она сама себя называла, – но после рождения двух дочерей немного округлилась, и её тело стало мягким, рыхловатым, как тесто, которое не успели вымесить. Но это её не смущало. Она носила дорогие халаты с цветами, которые покупал отец, и часами лежала на диване, покуривая тонкие сигареты с золотым фильтром и попивая ликёры из маленькой рюмки, которую она прятала в шкафу за коробкой с печеньем.

Янико помнила, как мать учила их. «Девочки, запомните главное, – говорила она, лениво поведя хвостом и не отрывая взгляда от телевизора, где крутили какую-то дораму. – Работа – это для дураков. Вы только посмотрите на вашего отца – он встаёт в полшестого, тащится в этот ужасный офис, сидит там целый день, а потом приносит домой гроши. А я, – она делала паузу, затягиваясь, – я умная женщина. Я живу за счёт других. И вы должны жить за счёт других. Это искусство, девочки. Настоящее искусство».

Имоко слушала с открытым ртом, впитывая каждое слово. Она была маленькой, но уже тогда в её зелёных кошачьих глазах загорался тот самый огонёк, который позже превратился в её талант притворяться милой. Янико же смотрела на мать и не понимала – она была слишком серьёзной, слишком угрюмой для таких уроков. Она предпочитала сидеть в углу и рисовать, или слушать, как отец по вечерам рассказывает о Кюсю.

Отец любил Кюсю так, как некоторые любят женщин. Он был этнографом по образованию, и его настоящей страстью были бакэнэко, кицунэ, тануки – все эти существа из японского фольклора, которые, как он верил, обитали в густых лесах и горах Кюсю. Он много ездил по острову в молодости, собирал легенды, записывал рассказы стариков, и даже совершил паломничество по 72 храмам Кюсю – чтобы обрести просветление и чтобы боги послали ему жену. Он рассказывал это с такой серьёзностью, что Янико всегда верила ему. «Я прошёл через все эти храмы, – говорил он, поправляя очки, которые вечно сползали на нос, – я молился каждый день, и боги услышали меня. На обратном пути, в одном баре в Фукуоке, я встретил её. Твою мать».

В тот день отец сидел у стойки, заказал кружку пива и думал о том, как закончит свою диссертацию. И тут в его затылок прилетела бутылка. Пустая. С грохотом отскочила и упала на пол. Он вскочил, разозлённый, готовый закричать, но обернулся и увидел её. Мать, тогда ещё тонкая и гибкая, как ива, стояла в проходе, сжимая в руках вторую бутылку, и её уши были прижаты к голове, а на лице застыло выражение пьяного озорства. «Ой, прости, – сказала она с акцентом Кюсю, растягивая гласные, – я думала, это мой знакомый. А ты, смотрю, симпатичный». Отец, который никогда не умел злиться долго, не смог сдержать улыбки. Она была такой милой, такой нелепой, что его сердце пропустило удар. И он, интеллигентный человек с двумя дипломами, влюбился в неё с первого взгляда.

Они поженились через полгода. Мать, конечно, была беременна Янико, но это не имело значения. Отец считал, что это судьба. «Это боги послали мне её, – говорил он, когда Янико подросла и начала задавать вопросы. – Она – мой подарок, моя награда за все те храмы, за все те молитвы».

Янико помнила, как мать слушала эти слова, лёжа на диване, и только лениво улыбалась, прикрывая глаза. Она не любила рассказывать о себе. Янико не знала, где родилась её мать, кто были её родители, была ли она когда-нибудь бедной или всегда жила так, как сейчас. Единственное, что она говорила, когда дочери приставали с расспросами: «Я – кошкоженщина с Кюсю, и это всё, что вам нужно знать. Мы, кошки, не любим рассказывать о себе. Мы просто… существуем». И она томно затягивалась сигаретой, и дым кольцами поднимался к потолку.

Отец же не мог остановиться. Он приносил домой книги по фольклору, читал вслух про цукимоно-судзи – людей, которые по наследству передают целые рои духов-фамильяров. «Это уникальное явление, – объяснял он, размахивая книгой, пока мать закатывала глаза. – В Кюсю до сих пор живы семьи, которые заключают договоры с духами. Я нашёл упоминания о бакэнэко-цуки, о кошачьих духах!» Он смотрел на жену с надеждой, будто искал подтверждения.

Янико иногда думала, что отец так и не изменился. Он постарел, но не снаружи. Его лицо оставалось молодым, только очки стали толще, а на висках появилась седина. Он всё так же ходил в офис, всё так же приносил домой зарплату, всё так же терпел капризы матери. И всё так же верил в богов, в духов, в то, что его жена – подарок судьбы.

Мать же процветала. Она смотрела телевизор, курила, пила, ела сладкое и иногда, когда была в хорошем настроении, выходила на прогулку в красивом халате. Она толстела медленно, но верно, превращаясь из «скинни» в «скинни-фэт» – так она сама это называла, с гордостью поглаживая мягкий животик. «Это мои резервы, – говорила она. – Я живу за счёт других, но я забочусь о себе». Она никогда не работала. Ни дня. Она считала, что это ниже её достоинства. «Я кошколюдка, девочки, – говорила она, – мы, кошки, не работаем. Мы позволяем людям заботиться о нас. Это естественный порядок».

Имоко впитывала это как губка. К средней школе она уже умела притворяться так, что никто не замечал, как она ленива. Она улыбалась, щебетала, её уши мило подрагивали, когда она просила родителей купить ей дорогую вещь. И родители – особенно отец, который не мог отказать своей младшей дочери, – покупали. Мать только одобрительно кивала и говорила: «Вот умница, Имоко-тян. Ты умеешь брать своё. А ты, Янико, – она поворачивалась к старшей дочери, – ты слишком серьёзная. Ты как твой отец. Всё работаешь, всё стараешься. Дура».