Ты - мой сон

Глава 17. Татьяна

Я проснулась с ощущением чуда. Получается, что спала я не важно, но состояние было отдохнувшим и счастливым. Так и не вспомнив сон, из-за которого Ноа пришлось меня хорошенько тряхнуть, я вспомнила жар его тела рядом с собой; губы ещё помнили прикосновение его губ: теплое, нежное. Я уже и забыла, что поцелуи вообще бывают, будто только в кино видела, а тут вот со мной приключилась эта невидаль…

И зайти на кухню, увидеть там Ноа, стоящего у плиты… это было так волшебно. Его движения были такими быстрыми, словно он живет здесь много лет и знает, что и где лежит: вот достал тарелку над раковиной, переложил лопаткой кусок омлета. Достал вилку и поставил всё передо мной на столе.

Потом также обслужил маму и удивленно посмотрел на Викторию, которая подозрительно скривилась, глядя на омлет и, налив себе чай, ушла в свою комнату. Я поставила себе галочку объяснить ему, что у Виктории весьма непростой характер.

Мы ели чуть подгоревший местами омлет и обменялись с мамой мнением, что это очень вкусно. И что надо научить Ноа обращаться с чугунными сковородами.

Ноа положил переводчик на середину стола. Объяснил маме, куда нажимать, чтобы записать речь и куда, чтобы её перевели. Я разъяснила маме и она смело сказала в микрофон:

- Я очень рада, что вы приехали. Честно говоря, после рассказа Тани о вашем знакомстве, я не сразу поняла, кто же вы есть. А потом она мне объяснила, что вы – главный злодей из фильма «Воплощённый бунт». Просто я других фильмов с вашим участием не знаю. Даже представить не могла, что вы окажетесь здесь.

Мне стало немного стыдно. Не за маму, а за то, что Ноа не столь популярен в России, как мог бы. Но это уже не важно: я читала прогнозы на его новый фильм. Это должна была быть бомба. О чем я маме и сказала.

- Это еще не известно – хороший фильм получился или так себе. Цыплят по осени считают, - ответила мама.

- Мам! Ну что ты такое говоришь? Он действительно хороший актёр. И фильм будет отличный.

- Боже мой! Мне-то какая разница? Не ко мне он приехал.

Она сказала это, улыбнулась мне и поблагодарила мужчину за завтрак. Я перевела ему значение слова «спасибо» и они улыбнулись друг другу.

Вот мы остались наедине в нашей кухоньке. Я не знала, что дальше. Честно говоря, я вообще чувствовала себя последней идиоткой – не знаю, о чем говорить, чем занять… Предположения крутились в голове, пока я наливала нам свежий чай и ставила на стол вазочку с конфетами.

Ноа с интересом взял первую попавшуюся шоколадную конфету с орехами и, понюхав, откусил.

- Ноа, если честно, я не знаю, чем тебя занять. Город у нас небольшой. Из развлечений – два торговых центра, парк и старинная часть города. Если идти гулять – боюсь, ты замерзнешь.

Я наговорила всё это в микрофон переводчика и, пока Ноа сосредоточенно слушал и одновременно пробовал разнообразные конфеты, напряженно ждала его реакции.

- Знаешь, я таких вкусных конфет в жизни не ел! – он говорил своим низким хриплым голосом, отделяя каждое слово от предыдущего. Говорил так, чтобы я понимала его, и мне, честно, это было и понятно, и приятно. – И в твоих опасениях я не вижу проблем: пойдём, погуляем куда глаза глядят. Ведь главное – не куда, а с кем. А с тобой куда угодно.

Он смотрел мне в глаза, говоря всё это. И улыбался. А я таяла. И тоже улыбалась, как умственно неполноценная, скорее всего.

Потом я сообщила дочери, что мы пойдём с Ноа на экскурсию по городу и спросила, не желает ли она к нам присоединиться. К огромному удивлению я услышала:

- Я с вами. А то ещё натворите без меня глупостей!

И мы начали собираться. Ноа спросил моего экспертного мнения о состоянии его одежды для подобных прогулок. И я честно ответила ему, что одежда у него хорошая, тёплая. Проблема его замерзания вчера была не в одежде, а в долгом, неподвижном ожидании. Да и сегодня на улице солнце светит вовсю. Плюс пять градусов. Так что, при всех исходных данных, промерзания до костей можно не бояться.

Мы с Викторией оделись много легче. И надо было видеть глаза Ноа, когда он, наверное, понял, что по сравнению с нами выглядит, как кочан капусты. Я минут пять убеждала его, что лучше потом что-то снять и нести в руках, чем мерзнуть всю прогулку.

А потом мы втроем заново открывали наш город. Для Ноа. Мы пошли пешком от дома в старую, историческую часть нашего города. Шли вдоль трамвайных путей и поочерёдно то я, то Вика, рассказывали ему, что находится справа или слева от нас в переводчик. Он шел в солнечных очках и глаз его я не видела, но было понятно, что он слушает: Ноа вертел головой, иногда что-то спрашивал и с видимым удовольствием слушал мою дочку.

А я… я думала, что всё это - сон. Улицы были знакомы: всё те же дома по сторонам, магазины; вот знакомые дворняжки бегают в поисках еды, а дочь бесконечным потоком несёт всё подряд… нужное и не нужное вовсе. Но рядом идёт человек, который приехал ради меня в другую страну. Неужели я достойна такого поступка? Мельком смотрю на него. Ноа выше меня на целую голову. Он крупный, красивый, улыбчивый. На его голове ярко-рыжая шапка и иногда мне кажется, что проходящие мимо женщины смотрят, будто узнавая его. Или смотрят так, что мне становится не по себе от мысли: он слишком привлекателен для нашего города. И он слишком «нерусский», чтобы затеряться в толпе.

Как-то так получилось, что вечно требующая моего внимания дочь сейчас идет не рядом со мной, а по другую руку от Ноа. Она иногда дергает его за руку и показывает на что-то, одновременно говоря в микрофон переводчика. Потом он слушает и заходится в громком хохоте. Сначала я не понимала, что происходит, а потом, спустя полчаса ходьбы и их явной взаимной симпатии до меня дошло: он не одёргивает её. Не перебивает. Не требует переломить себя и вести, как подобает. Его не коробит её нагловатая манера общения. И этим, похоже, он её покорил.

Он принял её. Она приняла его.

Я давно не чувствовала себя столь счастливой и спокойной. Это было настоящим чудом, не переживать, что вот, прямо сейчас или через полминуты случится взрыв: отец начнёт укорять дочь за то, как она говорит, а дочь будет нагло утверждать, что ему самому надо бы за своей речью следить и меньше материться. И так, слово за слово они сцепятся до того, что я безумно расстроюсь, и мы все пожалеем, что вместе вышли куда-то. Но не сейчас.

Сейчас я шла не с мужем и отцом моего ребёнка, но с мужчиной, который воспринимает мою дочь так, как ни я, ни она не могли просто мечтать.

Периодически мы заходили в магазины, чтобы дать отдых ногам, ведь идти по рыхлому весеннему снегу было довольно сложно. Ноа не жаловался, этого требовала Виктория. Она с довольным видом водила его от полки к полке. Показывала всякие безделушки, которые ей нравились и, когда он спрашивал, не хочет ли она, чтобы он купил ей то или это, она фыркала и отвечала: нет. Она просто показывает ему всякие штучки. Чтобы он оценил.

И он оценивал: всё это круто, классно и красиво. А вот это явно для Виктории создано. Или вот это ей обязательно нужно. Потом они улыбались и клали вещи на место, не возвращаясь к ним…

Но потом мы выходили из сувенирного магазинчика и ноги снова утопали и подгибались. Иногда Ноа, как бы невзначай, поддерживал меня под локоть. Будто я нуждалась в его помощи! Мне хотелось сначала сказать ему, что всё в порядке и поддерживать меня вовсе не обязательно – я привыкла к таким дорожным условиям. Привыкла так, что впору мне подсказывать ему, что лучше туда не наступать или вот здесь не идти – хуже будет. Но сказать это, значило отказаться от его касаний. От теплого чувства, что волнами разливается от руки, до которой он дотрагивается. От фантазий на тему «Таня + Ноа = любовь».

Наконец мы дошли до реки. Вид был просто прекрасный: яркое мартовское солнце подсвечивало голые деревья противоположного берега. Вода мерцала и искрилась солнечными зайчиками. Снег ей вторил и просто ослеплял нас с Викой. Ноа оказался куда предусмотрительнее: в своих солнечных очках он бесстрашно глядел на всю эту слепящую красоту и улыбался. Потом снял очки, зажмурился, подставляя лицо ветру, и довольно улыбнулся.

Глава 18. Ноа

Рядом с ними было такое странное чувство.

Будто я попал домой. Будто все проблемы оказались далеко за бортом и новые никогда уже не подступятся. Будто они – мой талисман от всех бед и несчастий. Что-то уютное было в молчании Татьяны. Что-то милое в болтовне Виктории. Она была куда разговорчивее матери. И с первых же минут я понял, что это очень непростая девочка. Мне это нравится. Нравится потому, что она – это она, а не кто-то другой, и другую из себя не строит. Ей явно не хватает чего-то. Внимания, может быть? Пока не понимаю. Но пойму.

А Татьяна всё время держится так, будто боится, что Виктория сейчас сделает что-то не то или не так. Не понятно. При этом чувствуется, что она очень любит дочь. Так в чем же причина такого страха, такой неуверенности в ней?

Посмотрим…

Город, по которому меня вели, оказался весьма небольшим. Дорожка была узкая. Её явно недавно чистили, но мы постоянно проваливались в снежные ямы или уступали дорогу другим людям, и всё же за сорок минут дошли до места, куда меня хотели привести. Я всё хотел подобрать хоть какие-то слова, сказать Татьяне, как мне хорошо. Хорошо вот так запросто разгуливать. Хорошо делать это по снегу и, особенно хорошо, гулять с ними. Но Виктория, болтушка, просто не давала слова вставить: она полностью завладела переводчиком и не давала его в руки мамы, а я диктовал в микрофон, пока он оставался у нее в руке…Жадность? Нет, не похоже…скорее неуверенность, что отдадут. Как будто защищает то, что хочет оставить себе.

Единственной возможностью нормально контактировать с женщиной, ради которой я преодолел столько километров, оказалась помощь. Идти было довольно сложно: ноги постоянно проваливались в сугробы, иногда подворачивались и приходилось балансировать буквально на ребре ботинка, чтобы не упасть в рыхлый снег. И хотя они обе были к этому привычнее, все же и Татьяна иногда с трудом удерживала равновесие, и тогда я подхватывал её под руку и помогал не упасть. В эти мгновения кровь буквально ударяла в мои уши, и я плохо слышал, что мне говорила девочка. Я смотрел на руку Татьяны и не хотел отпускать. Мне казалось, будто между нами что-то искрится и трещит. Вроде электричества…

Старая часть города оказалась весьма занятным местом: тихие улицы, мало машин, много церквей, и люди! Людей было очень много: они тихо перешептывались, крестились зачем-то, прежде, чем зайти в свои храмы. Девочка предложила мне посетить хоть один из них и я ответил, что не против, если пойдём все вместе. Но по какой-то причине Татьяна отказалась. И когда я спросил «Почему?», она запросто ответила – «я им не верю», чем снова поставила меня в тупик.

Наконец мы прошли под башней с воротами, и вышли к оживленным торговым рядам. Маленьких магазинчиков здесь было не сосчитать. Мы заходили почти в каждый и разглядывали интересные и такие необычные вещицы, что я порой даже не понимал, зачем они нужны без дополнительного объяснения от Виктории. Она рассказывала и показывала, да так подробно, будто рассчитывала меня убедить все это купить. А потом заразительно рассмеялась, когда я предложил так сделать.

Вполне довольные друг другом, за руку с Викторией, мы вышли из последнего сувенирного магазина и Татьяна подвела нас к магазину, на котором было написано «Калачная». Внутри было столь крохотное помещение, что втроём мы еле уместились перед прилавком. Татьяна купила нам три на вид весьма простые булки и мы стали спускаться к реке, которую я уже видел впереди, метрах в 100. Вода в ней оказалась серой, с проплывающими вниз по течению льдинами. Мы постояли немного у моста, и Виктория снова как хороший гид-экскурсовод пояснила, что мост этот отплывает, разделяя два берега, когда нужно пропустить яхту или баржу.

Мы немного постояли на мосту, жуя эти тёплые булки. «Калачи». Я постарался запомнить это русское название. Они были совсем пресные, но оттого ли, что мы долго гуляли, или оттого, что они были очень тёплые и хрустящие, а на улице холодно - вкусно было невероятно. Татьяна задумчиво отщипывала кусочки и по очереди отправляла то в рот, то кидала в воду. Вика делала также, и вскоре я увидел, что какая-то особо морозостойкая рыба всплывала на поверхность и хватала кусочки. Татьяна что-то промолвила, а Виктория в переводчик перевела, что рыбы тоже есть хотят. Поэтому они и бросают в воду хлеб.

Я наблюдал за ними. Татьяна всё больше расслаблялась: напряженная слежка за дочерью прекратилась. Она чуть улыбалась и открыто смотрела на меня. Изучала так же внимательно, как я изучал её. Виктория тоже расслаблялась и, странно, но она всё меньше говорила и всё больше просто была рядом. Отдала мне переводчик и жестом показала, что хочет пойти по другой дороге: слева от моста было что-то, напоминающее лабиринт из мостиков нависающих прямо над водой. Мы отправились туда.

На помосте стоял музыкант с гитарой: молодой парень в такой холод пытался подработать игрой и пением. Виктория послушала его немного, обратилась к маме и та полезла в рюкзак за спиной. Я сразу смекнул, что дело в награде за музыку, и остановил Татьяну. Залез в карман, что было куда ближе, и достал оттуда пару баксов. Передал Виктории и она, довольная моей, а может и своей, щедростью, положила купюру в разложенный чехол гитары. Парень улыбнулся, кивнул и сказал «Спасибо». Я порадовался, что уже понимаю это слово и довольно рассмеялся, когда увидел лицо парня, который нагнулся за купюрами. Видимо доллары здесь не часто перепадают.

Виктория почти вприпрыжку двинула по зигзагообразному помосту вниз, к реке. Мы с Татьяной несколько отстали от неё и я решил, что это хорошая возможность. Я осторожно потер ребром ладони о её ладонь, и она раскрыла мне свою руку в ответ. Я облегченно вздохнул про себя, и мы переплели наши руки, и дальше шли вот так, как близкие друг другу люди. Вика обернулась. Заметила наши руки и нахмурилась. Я прочувствовал через руку Татьяны, как она напряглась. Видимо Виктория та ещё ревнивица. И вдруг девчонка что-то пропела и счастливо засмеялась. Повторила снова и убежала от нас дальше, на самый конец этой тропы.

Я спросил:

- Что Виктория сказала?

Татьяна фыркнула и ответила через переводчик:

- Ничего серьёзного. Просто вспомнила один детский стишок.

Объяснять больше она не стала. Мы остановились у перилл и несколько секунд смотрели друг на друга.

Просто. Молча.

Я тонул в её серо-зелёных глазах, спрятанных за стекла очков. Волосы колыхались на ветру, закрывая и открывая для меня ее лицо. До нас доносились звуки гитары, которая мягко играла что-то медленное и романтичное. Я ничего не видел, только ее. Перехватил её пальцы и положил руки себе на плечи. Аккуратно обнял её за талию, пытаясь сквозь толстую куртку прочувствовать её тело. Никак. На нас столько слоев одежды, что это просто нереальная задача. Но это всё ерунда. Я потянул её и вот мы уже вращаемся на месте в медленном танце. Она смотрела на меня, запрокинув голову вверх. Смотрела очень внимательно. Что же там, в твоей голове, творится? Может, в глазах у меня она увидела вопрос, потому что остановила этот танец. Инстинктивно я огляделся по сторонам. Я так привык, что каждое моё движение сопровождается чьими-то комментариями, вспышками фотоаппаратов… Но сейчас я знал – меня никто здесь не потревожит. Кроме нагловатой девчонки, и я искал глазами именно её.

Виктория стояла далеко и спиной к нам. Если не мешкать….но, чёрт, я не хочу вот так…по-быстрому, лишь бы никто не помешал…Я весь дрожу, как шестнадцатилетний пацан, мечтающий поцеловаться первый раз в жизни с самой классной девчонкой в школе.

Но нет. Не сейчас.

Я чуть отодвинулся и увидел в её глазах что-то. Похожее на тот самый взгляд. На пляже. Будто я обещал, но не выполнил. Не хочу её обидеть. Что же сказать, чтобы она поняла?

Максимально чётко я сказал:

- Татьяна, я не хочу, чтобы нам мешали. Понимаешь?

Она окончательно отпустила меня и отвернулась к воде.

- Я понимаю.

Потом резко сменила тему:

- Ты замерз? Есть хочешь?

Я действительно не отказался бы от перекуса, поэтому Татьяна позвала дочку, и мы пошли в обратную сторону. Шли немного другими маршрутами и всё снова казалось интересным и новым. Кафешка, куда меня привели, очень напоминала МакДоналдс, но название было другим. Мы сделали заказ через терминал и пошли искать свободный столик. Искали долго – народу было много и нам пришлось сесть за только что освободившийся столик, с которого предыдущие гости даже не потрудились унести свой поднос с горой упаковки и тонной крошек. Это было так странно. Татьяна остановила сотрудницу и попросила помочь с этим. Та быстренько привела столик в порядок и, задумчиво меня разглядывая, вдруг спросила что-то. Спрашивала она явно у меня, но я не понял ни слова. Зато Татьяна отлично поняла, ответила, а потом взяла наш чек и пошла за едой.

Я спросил у Виктории через переводчик, что случилось.

Она мне ответила:

- Эта девушка сказала, что откуда-то тебя знает. А мама ответила, что ты глухо-немой.

Её это смешило. Меня тоже.

- Скажи, как думаешь, твоя мама не рада, что я приехал?

- Не знаю. А почему она должна злиться?

Я смотрел на стоящую перед экраном, ждущую наш заказ, женщину. Я видел не только её. Я видел мужчину, с интересом поглядывающую на её профиль. Меня это бесило. И меня злило, что она ни разу не оглянулась на нас. Она стояла, будто погруженная в себя, и зачарованно смотрела на экран.

- Не знаю…,- ответил я Виктории,- она очень закрытая. Я вообще не понимаю, о чем она думает.

Глава 19. Татьяна

Когда же уже приготовят?

Обычно готовят очень быстро, но сейчас народу было так много, что время затянулось. Мне это не мешало. Я, как обычно в толпе, думала о своём.

Он не поцеловал меня. Был момент, я думала, что это произойдёт. Не знаю, радоваться этому или наоборот. Я не хочу, чтобы дочка видела это. Рано. Не так давно я рассталась с её отцом, чтобы она видела меня целующейся с другим. Ей ведь не объяснишь, что мы с папой уже давно чужие друг другу люди.

А та девушка? Кажется, она узнала Ноа. А я… чувство такое, что он и так не принадлежит мне, а тут ещё и другие претендуют на его внимание. Будто всё вернулось в исходную точку: он – недосягаемый иностранец, популярный актёр. А я – никто. Боги! Я так не смогу! Но ведь он здесь! Здесь, из-за меня! Из-за той мистики, что сложила все паззлы: наши сны, то, что он очутился в России на моём пороге; то, как он общается с Викой. Даже сквозь гудёшь этого заведения я слышала, как звонко смеётся дочка и как ей вторит голос Ноа. Музыка для моих ушей!

Поднос я, наконец, получила и аккуратно понесла его до нашего столика. Он смотрел на меня всю дорогу одновременно болтая с Викой через переводчик. Всё это занимало время и им, похоже, это не очень нравилось, потому что он начал подсказывать ей по-английски, а она наоборот. Он показывал на стакан с соком и произносил «orange juice», а она переводила – апельсиновый сок. Он с трудом, с диким акцентом, повторял: «апьелсинови сок». Они снова покатывались со смеху и я не могла не присоединиться.

Неужели это происходит с нами? Со мной? Мне было легко в его обществе. И Вике тоже. Может, я размечталась, но я вижу и его свет, его радость, его мир в душе от общения с нами. Пусть это будет правдой, а не моей выдумкой. Ведь я слишком часто принимала желаемое за действительное, чем портила себе жизнь. Ладно, хватит жалеть себя. Надо просто поесть, ведь долгая прогулка и страхи прибавляют аппетита. Я с удовольствием откусывала чизбургер и заедала картошкой фри. Ноа и Вика с наслаждением ели свои порции и ненадолго наступило молчание.