Ещё один праведник

Ватерлиния

Родители долго спорили, как назвать первенца. Вариантов было много, а компромисс найти никак не получалось — в семье ненавидели компромиссы. Родственники охали, соседи делали ставки, а врач местной поликлиники в открытую крутил пальцем у виска и обращался к орущему свертку — «несчастный ребенок». Точку в споре поставил дед, прямой и жесткий. Назвал Феликсом! Рубанул! Припечатал! И тут же отправился к своему железному кумиру с чувством выполненного долга! Бабушка вздохнула и затеплила свечку.

По старинной иконе в металлическом окладе плавно заскользили тени, запахло ладаном, травами, лекарством и разлитым дедовым одеколоном. Все сразу перешли на шепот. Дом наполнился шипящими звуками, шелестом, шорохами и ф-ф-ф-схлипами, где самым благодарным было приглушенное, от бабушки:

— Прими душу раба Твоего… Отмучилась…

Можно было возразить, что отмучился дедушка. Только это было бы неправдой. Эпоха уже заканчивалась — дедушке здесь больше делать было нечего. И все уважали его за этот выбор — он ушел добровольно, словно эвакуировался.

А бабушка наконец-то отмучилась — и ожила!

А все-таки загадочная это была пара! Как супруги уживались столько лет, до сих пор никто объяснить не мог. Бережно охраняя и пестуя свои диаметрально-противоположные взгляды, они ни разу не замарали себя неприемлемым для обоих компромиссом. Выходит, нелюбовь к компромиссу в семье передавалась по наследству...

Потом прошло еще немного времени. Дедушке больше не грозили идеологические бури, крушение надежд и политические разоблачения. А его оградке на кладбище — разруха и запустение. Бабушка исправно подкрашивала эту металлическую конструкцию ярко-синей краской и высаживала на холмике цветы — те самые, которые дед при жизни больше всего ненавидел. В общем и целом, бабушка с дедушкой по-прежнему, заочно, жили душа душу и были даже счастливы. Крепкий союз, что ни говори!

А вот стойкое и железное имя их внука — Феликс, — вдруг как-то само собой развалилось и плавно перетекло в Маню. Как это безобразие случилось, никто так и не понял. Но «Феликса» больше всуе не упоминали. Маня — это даже удобнее. С кем не бывает. Обычный мальчик, если бы не одна его странность — мозги у Мани были какие-то неправильные.

— С твоими мозгами ничего хорошего в жизни не жди! — сказала мама. Они как раз стояли на причале — провожали редкую, вторую, бабушку. Бабушка считалась редкой из-за своих визитов, которые можно было по пальцам пересчитать. Появлялась она только для того, чтобы наставить на путь истинный своего сына и по совместительству Маниного отца. Но быстро теряла терпение и принималась паковать чемоданы.

Вот и теперь — теплоход ожидал ее, чуть покачиваясь на волнах. Редкая бабушка отважно карабкалась по сходням, не смотря на их скрежет и скрип. Маня даже зажмурился — ему на миг показалось, что как только огромные ноги в валенках ступят на палубу, теплоход ухнет под воду. Плавсредство снова качнулось на волнах, но устояло!

— Почему теплоход не тонет? — радостно удивился Манечка. И мама указала куда-то вниз, к самой воде. Объяснила:

— Из-за ватерлинии! Дальше погружаться нельзя!

Кажется, мама прокричала именно это. Но Маня был не уверен —ветер уносил ее слова, швырял обрывки и звуки в разные стороны, заглушал их своим шумом.

— Ааааа! — разорялись наглые, но красивые чайки.

— Ууууу! — баржа наполнила густым басом все просторы реки, до самых дальних берегов.

— Шшшш, — глухо зашуршала вода о прибрежную гальку и отпрянула со всхлипом.

Так значит — это ВАТЕРЛИНИЯ!

Название тут же вылетело у Манечки из головы, едва теплоход отчалил. Но осталось где-то в судьбе — оберегом. Теперь это слово навещало Манечку чаще, чем редкая бабушка — то появлялось, то исчезало. Но запомниться никак не могло. То хитро подменялось словом «черта». Ведь под чертой — черти! То дразнило отдельными буквами — кажется, это слово начинается на «Н»? Или заканчивается? В общем, терзало Манечку, смеялось, гнулось всеми литерами, растягивалось по слогаааам. А потом внезапно затаилось…

Маня пересчитал цветы в букете — надо же, четное число!

— Ну так деду часть отнеси, за оградку кинь, — отмахнулась мать от суеверий.

— Все равно будет четное. Два букета с четным количеством.

— Тогда сделай один букет нечетным! А остальное — деду. В чем проблема? — уже начала сердиться мать.

— Тогда оба букета будут с нечетным количеством цветов! И дед обидится.

— Уууу! Нельзя тебе в школу, — окончательно рассвирепела мать и замахнулась на него букетом. — Умный ты больно! Намаются они с тобой!

Манечка не воспринял угрозу всерьез — мать только пугает и обещания раздает. А та, словно почувствовав его недоверие, влепила цветами по перекладине забора, плашмя, от бессилия. Астры и так были вялые, а тут один цветок, не выдержав, и вовсе отвалился. Покатился по дорожке, мелькая бардовыми острыми лепестками...

— На, держи, — устало сказала мать, протягивая Мане букет. — Нечетное. Больше вопросов нет?

Вопросы у Мани были. И главный из них — насколько лирические и веселые песни о школе соответствуют действительности? Выдадут ли ему, Манечке, весь набор необходимых опций и навыков? На душе у будущего первоклассника было как-то тревожно...

Он еще застал синюю форму, с эмблемой на плече. А пятиконечный значок ему воткнул в пиджак прямо с размаха какой-то высокий, худой старшеклассник на торжественной линейке — разгильдяйски, безразлично, попутно расцарапав Манин нос острым краем. Нос скоро зажил. Значок чуть заметно поблескивал — всякий раз, когда на него попадал свет. Знакомый высокий старшеклассник как-то наподдал Мане в столовой, просто за нерасторопность. А на уроках Маня больше всего полюбил смотреть в окно.

На дворе стояла золотая осень и перестройка. Труба еще чудом не вставшего завода четко сигналила — ветер дует западный, порывистый. Маня смотрел на клубы сизого дыма и ощущал арбузный запах сквозь открытую форточку, но даже предположить не мог, к чему все идет.

Однако скоро новые веяния коснулись и их школы тоже. Удар был нанесен по самому дорогому — предмету, который раньше носил гордое название «Основы идеологического воспитания». Или, говоря понятным языком, по политпросвету.

Учительница была молодая и неопытная — отбиваться от лишней нагрузки еще не умела. Поэтому политпросвет навьючили на нее. Недавнее прошлое было уже разрушено и раскурочено, как доски школьного пола в коридоре, а ничего нового еще создано не было. И кто должен был создать это новое — тоже было пока неясно. В общем, если перефразировать Льва Николаевича, программу этого урока теперь каждый понимал по-своему. Хотя тут и Толстой бы, наверное, растерялся. А Манина учительница — нет! Хоть она и была молодая и неопытная, но четко уловила — не надо ворошить то, что еще не зажило. Ведь есть же более старый, проверенный пласт! Перенесись на несколько столетий назад — и ругай, кого хочешь! Вот учительница и ругала — еле скрывая негодование, рассказывала наивным детям историю о молодой и гордой девушке. Что уж там случилось у этой особы, осталось великой тайной, но только угораздило ее стать женой князя из враждующего стана. И вынуждена была гордая девушка в качестве наказания мыть ноги ненавистному мужу, прямо в их первую брачную ночь. Чтобы продемонстрировать покорность и смирение.

Учительница негодовала. Девочки переглядывались, выразительно округляя глаза, и говорили: «Фуууу!» Мальчишки гоготали и показывали пальцами на девочек — так с ними и надо, а то списывать не дают! Возможно молодая учительница перепутала обряды мытья ног и разувания. Последний, кстати не настаивает на проведении водных процедур в воспитательных целях. Достаточно просто снять сапоги с будущего главы семейства. Можно даже один сапог, на выбор. Как в примитивной игре «Угадай в какой руке?» Только приз в сапоге будет специфический — помимо соответствующего аромата, либо монетка, либо плетка. Уж как повезет.

А возможно, возмущенный непокорностью и дерзостью молодой жены, князь стал прямо на ходу придумывать новые правила? Тогда этой девице несказанно повезло, что особой фантазией он явно не отличался. Но тем не менее, в историю все-таки вошел — мелькнул тенью на уроке политпросвета благодаря безотказной, но находчивой молодой учительнице. Она выполнила свою педагогическую задачу, дети почерпнули для себя много нового и полезного — в общем, все молодцы! На этом урок можно было бы завершать, если бы не Манечка. Он вежливо поднял руку, встал и также вежливо спросил:

— А докуда нужно было мыть ноги?

Молодая учительница покраснела до корней волос и выдавила из себя:

— В смысле?

— Ну как же? Вот одна нога... Это ведь нога? — Манечка вытянул одну ногу вперед, с трудом удерживая равновесие.

— Нннога… — с запинкой, но все же согласилась учительница.

Манечка подпрыгнул на месте и переменил ноги. Уже другая нога в синей брючине была продемонстрирована всему классу:

— И это тоже нога?

— Тттоже… — совсем растерялась красная, как рак учительница.

— А где? А докуда… — не унимался Манечка.

Он хотел спросить, где проходит ватерлиния? Но опять забыл это слово. В голове только вертелось — где та граница, за которую выходить опасно? Потому что тогда та, редкая бабушка ступит большой ногой в валенке на палубу теплохода и потопит его! Весь! Целиком!

Манечка представил это и зарыдал от ужаса. Слезы лились рекой, пока молодая учительница волокла его по коридору к директору, проваливаясь и с трудом вытаскивая туфли на высоких каблуках из выбоин в полу.

Директор был занят — у него постоянно звонили телефоны. То один, то другой. То сразу несколько. И еще за дверью, в небольшом закутке, который они только что миновали, и где раньше, возможно, полагалось быть секретарю, тоже что-то противно звякало дуплетом.

На столе директора лежал открытый классный журнал с нарисованными в клеточках оценками — 7, 9, 13. И даже сердечками. Наверняка, старшеклассники постарались — разукрасили себе жизнь, добравшись до этого ненавистного документа. Рядом стояла чашка — судя по запаху, кофе. Судя по внешнему виду — помои, с маслянистой пленкой, какой-то сморщенной, сизой и мрачной.

Маня сидел рядом, на стуле. Даже сжаться забыл — не отрываясь смотрел на эту чашку с неизвестным содержимым. Напиток приготовили давно — наверное та самая униженная супруга князя-шутника постаралась, чтобы отомстить. Хотя, откуда мог взяться кофе в те времена? Маня тихонько коснулся пальцем кружки — нет, не холодная, а ледяная. Директор этого даже не заметил — с раздражением смотрел на телефоны и тер виски. Разговора не получалось.

— Ты все осознал? — вдруг спросил директор устало. — Да это я не вам. Да, как и договорились… Тогда можешь иди… Не вам это… Хорошо.

Маня ничего не осознал. Но спорить не стал — осторожно сполз со стула и толкнул обитую коричневой клеенкой дверь. Звук двух противных телефонов в закутке стал громче и еще омерзительнее. Маня, зажав уши, выскочил в коридор. Где добивающим аккордом грохнул школьный звонок — на перемену!

Но на этом дело не закончилось. Противостояние только набирало обороты! Маня мастерки, изуверски и безжалостно прохаживался по всем историям молодой учительницы точными «Как?», «Что?», «Почему?», «Сколько?» — хлестал, как кнутом. И все это с искренним, детским недоумением, наивно и очень честно по отношению к исторической правде, что только усугубляло ситуацию. Учительница даже наловчилась преодолевать коридор, как полосу препятствий, — быстро, виртуозно обходя все ямы и умело волоча груз в виде Мани, довольно бережно и нежно.

И стул рядом с директором Маня уже воспринимал, как свой собственный. Даже ревновал, если заставал там кого-нибудь из отъявленных хулиганов. Отважных работников педагогического звена на «своем» стуле тоже не жаловал.

— Кофе хочешь? — устало предложил директор Мане в очередной раз, видимо, с кем-то его перепутав.

Кофе был как всегда холодным, и Манечка отказался.

— И это всего второй месяц учебы! А дальше-то что с тобой будет?

Маня не знал ответов на чужие вопросы, тем более такие глобальные. Он и на свои-то не мог добиться чего-то более-менее вразумительного...

А дальше было вот что… Дальше его попросили сдать новенький значок — звездочку с шершавыми, острыми краями, бликующую на солнце. На этот раз вины Мани, как ни удивительно, тут не было. Просто время наступило такое — без звезд и галстуков. Туманное и непредсказуемое. Основы идеологического воспитания вычеркнули даже из большого расписания, что маячило у главного входа и вызывало ненависть у всех — от школьников начальных классов до учителей. Теперь эту брешь с идеологией невозможно было закрыть ничем — даже историей. Даже очень-очень древней.

Нужна была основательная замена, причем срочно! Поэтому, даже не дождавшись осенних каникул, в школе ввели сразу два новых предмета — шахматы и закон божий. На выбор. Но без выбора. Так Маня узнал, что такое Рандом, великий и указующий. Слова «рандом» еще, конечно, в лексиконе не водилось. Но ощущение неизбежности, рока, уже словно парило в воздухе. Как арбузные сизые клубы почти загибающегося завода.

Чтобы не забивать себе голову еще и вопросами сортировки своих учеников на праведников и умников, классная просто провела ватерлинию в журнале — создав одним махом верхние и нижние миры. А дальше было дело техники — верхние миры заслужили спасение души, что вполне закономерно. А нижние, без их согласия и даже без предупреждения, были ввергнуты в бездну. Не в ад, конечно, но хитросплетения и вариации на черно-белых клетках могли искусить любого. Даже самого закаленного. А Манечку — тем более.

Но жирная красная ватерлиния прошла прямо под Маней, вытолкнув его в верхний мир. Его фамилия Камегоров этому поспособствовала. И еще принципиальность мамы, которая когда-то отказалась брать папину фамилию — Свинин. Так Маня невольно оказался на поверхности воды, живой, в относительной безопасности. Глотнул воздуха и порадовался, что он все-таки не Свинин.

Рандом сыграл с Маней злую шутку — окончательно изувечил его репутацию, украсив клеймом «Паршивая овца», и при этом спас! Одновременно. Так бывает, но лучше не повторять.

Хотя где-то в глубине души Маня все равно жалел — и постоянно искал повод, чтобы пройти мимо кабинета с длинными столами в клетку и полюбоваться на фигуры. А потом плелся на Закон божий, изредка проваливаясь в такие уже родные выбоины деревянного пола, по которым молодая, но очень настойчивая учительница не раз волокла его к директору.

Пол обещали сделать мраморным ровно в тот год, когда построят светлое будущее. Чтобы все вокруг сияло светом! Потом почему-то завезли доски и бросили их возле забора. Скоро доски пропали вместе с двумя секциями самого забора. Дыру забросали ветками и не стали выпалывать лопухи — и все старательно делали вид, что забор условно на месте. А вот пол закрыть лопухами и ветками не получилось. Бегать по нему решались только самые отчаянные, да молодая взбешенная учительница. Казалось, что достаточно одного неосторожного движения, чтобы провалиться глубоко под землю. Может, даже в ад.

Маня очень боялся там оказаться. И еще боялся благих намерений. Взрослые сами были виноваты! Должны были бы догадаться, что подпускать ребенка с такими неправильно вывернутыми мозгами к Закону божьему и близко нельзя!

Но тут был еще один, неведомый даже для самого Мани, подвох! И сам Манечка, и те, кто переживал и страдал из-за его неправильных мозгов, пока даже не догадывались — мозги это только часть дела! В арсенале Мани были и более неудобные, еще дремлющие силы!

А пока Маня ел суп с фрикадельками, думал о законах вселенной и о дырках в полу.

Мама вздохнула, увидев на форме две дыры от изъятого значка и два жирных пятна от супа. И, пошарив в подозрительно оттопыренном кармане, выудила оттуда фрикадельку. Но лишь устало махнула полотенцем — прямо в стену.

А, когда Маня виновато поделился еще и подробностями жеребьевки, взвыла уже бабушка. Тоненько так, на одной ноте:

— Аааааа!

Хоть бы порадовалась, что внук был удостоен верхнего мира!

— Ох, беда будет! Не тебе, не тебе туда идти! — сказала она, крестясь. — Люди это веками создавали, жизнями своими жертвовали. А тут ты...

— Баба, а что не так-то? Куда мне теперь идти? — удивился Манечка. — У меня даже значка нет — отняли.

— Значок отняли. А мозги твои куда девать? Намучаются они с тобой — вот увидишь!

— Баба, а может я еще перевоспитаюсь? — Манечка твердо решил ступить на путь исправления. Даже про шахматы в этот момент забыл. Но бабушка только покачала головой.

— Порода такая! Понимаешь? Порода! Это тебе не простуда — через неделю не пройдет.

И бухнулась на колени. Зашептала молитву. И от этого шепота, от непонятных звуков самой молитвы Мане вдруг стало спокойно на душе. Даже тепло внутри разлилось — будто выпил горячий чай с малиной. Это тебе не холодный, сиротливый кофе в кабинете директора. В печке потрескивали дрова. Уууу — это уже ветер за окном. Маня сидел, чуть ли не с благоговением глядя на бабушку, и вдруг тоже захотел пристроиться рядом — шептать что-то непонятное, но такое уютное. Но что-то его остановило.

— Уууууу! — неслось откуда-то издалека, уже громче. На ветер явно не похоже. И любопытный Маня пошел разбираться, откуда звук...

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.