Ещё один праведник
Отец жадно поглощал суп.
— Мы эту свинью не прокормим, — вдруг твердо заявил Манечка, еще не до конца вынырнув из своих размышлений о судьбе нового домашнего мясного питомца. Отец замер — даже ложку не донес, хотя рот уже был распахнут во всю ширь.
— Бдззззнь! — ложка ударилась об пол.
Свинин вскочил и сжал кулаки. На лбу его вдруг появились две огромные вены — как реки на карте в кабинете географии, только без пояснений изящным курсивом, который Маня так и не смог пока расшифровать. Вены пульсировали. Отец стал махать руками.
—Дзинннь!
— Дзиииинь!
— Бды-ды-ды!
Это навстречу упавшей ложке одна за другой полетели, позвякивая, тарелки. Последней Манина, деревянная, гулко. Суп по желобу загнутого края клеенки закапал на пол. Кусочки моркови рассредоточились по поверхности всего стола и напоминали теперь далекие созвездия.
Отец, словно не замечая всего этого погрома, обезумев от гнева, стал расстегивать ремень на брюках.
— Ах ты… Ты… Да я тебе сейчас покажу, как со старшими разговаривать! — слова вырвались со свистящим хрипом, хищно.
Мать словно очнулась. Схватила Маню в охапку и выволокла прочь из кухни. Следом в комнату тенью скользнула бабушка. С кухни неслось уже что-то нечленораздельное, без слов, слогов, а потом и согласных. Один сплошной поток все нарастающего, приближающегося:
— Ааааааа!
Отец, отчаянно сигналя, как сирена, шел к ним, в комнату. И мать со словами:
— Ну давай, показывай! — двинулась ему навстречу. Удержала где-то на подступах, оттеснила снова в кухню.
Потому что шум и грохот неслись теперь оттуда.
Но они были не одни — разбавлялись шепотом бабушки. Бабушку Маня слышал даже лучше, она находилась прямо под боком. Монотонно, приглушенными, хранимыми много столетий и проговоренными с тех пор бесчисленное количество раз в нужной последовательности звуками, она словно успокаивала окружающее пространство. Чтобы подготовить душу — позволить ей хоть чуть-чуть проникнуть в мировой замысел, не тоскуя и не страдая из-за судьбы отдельной песчинки. Они все были здесь маленькими песчинками. А замысел был слишком велик.
На кухне раздался свист — видимо, в дело пошел веник, принесенный отцом. Но рядом снова шепот, уже уверенный, настраивающий все на нужный, правильный лад. Успокаивающий, убаюкивающий...
Бабушка была горячая. И в обычно прохладной комнате вдруг тоже стало жарко. Потянуло распаренным листом березы. Мане стало казаться, что он в бане. А там он всегда засыпал, как его ни тормошили. Сейчас даже тормошить было некому. И разомлевший Маня закрыл глаза...
Утром мать, морщась, старательно мыла пол, отдирая от досок, часто вместе с краской, то тут, то там прилипшие березовые листья. Орудовала одной рукой — другая была тщательно забинтована. Заметив прутик, потянула его к себе. Когда не поддался — дернула посильнее. И отломила часть, с противным хрустом. Маня даже вздрогнул! Еще одна ячейка общества окончательно распалась, разделилась на две неравные части.
Отца в доме уже не было. Видимо, отправился в полет — далеко и высоко, вслед за своими планами.
Но Маня, даже по небольшому опыту, полученному в школе, знал — не все планы сбываются. У их группы так и не появилось своего частника. Таинственный и такой пугающий предмет «Закон Божий» переносили раз за разом на неопределенный срок. Довольно небольшой рабочий городок, десятилетиями обрабатываемый смесью атеизма и верой в светлое будущее, не мог перестроиться в одно мгновение — требовалась новая программа, учебники. А главное — хороший, компетентный учитель. Но ничего этого пока не было...
Зато нижний мир вовсю расставлял фигуры на шахматных досках— пусть с ошибками, но весело. Учитель не справлялся даже с половиной класса, вверенной ему судьбой и расписанием. Пока он в задумчивости, картинно, стоял у одного стола, в противоположной стороне класса начинался бой — без всяких правил. Школьники махались фигурами, сжав их в кулаках и выставив в сторону противника. Особенным спросом и уважением тут пользовались король и «его баба» — за высоту и удобство захвата. Учитель вклинивался в наиболее активную кучу, разнимал драчунов, возвращал фигуры на доску. Но в это время очаги новых сражений уже возникали, множились в районе других столов. И приходилось спешить туда. Но, к чести учителя, никогда, ни при каких обстоятельствах, он не шел жаловаться директору! За это его уважали и продолжали от души веселиться на его уроках.
Остальная, неприкаянная, половина класса смотрела на все это с завистью. А Маню еще чаще притягивало к заветному кабинету с клетчатыми столами. Целое поле черно-белых клеток! По сути, это тоже два мира, перемешанных между собой, где каждой фигуре предстояло попробовать и свое, и чужое!
— А что чувствует черная королева, когда наступает на белую клетку? — как-то раз спросил он учителя, подкараулив того возле шахматного класса.
— Новенький что ли? — удивленно спросил тот, оглядывая Маню.
— Нет, я из верхних, из другой половины.
Учитель вздохнул и посмотрел куда-то вдаль, сквозь Маню. Словно Маня сразу же перестал для него существовать.
— Это ты спросишь у своего преподавателя,— равнодушно бросил он в пространство и уже взялся было за ручку двери, но Маня его снова остановил:
— Но вы же шахматист, вы должны следить за ситуацией на всей доске! А не только за своими фигурами!
— Умный больно! То доска, а то — жизнь! — и дверь захлопнулась. А растерянный Маня остался возле кабинета. Он бы и рад был спросить у своего преподавателя, вот только того до сих пор не было — срок опять отодвинули куда-то далеко-далеко.
И кабинета тоже не было — время они проводили в спортзале, где вместо уютного, драного желтого мата остался только голый пол. Присесть теперь можно было только на узкие, длинные, во всю стену лавочки, предназначавшиеся больше для болельщиков. Первоклашки томились, не зная, чем себя занять. Стоило им начать игру, как в зал, открыв одну створку, просовывалась недовольная уборщица и зычно кричала:
— В спортзале не бегать! Не бегать, кому я сказала!
Это было нелогично и обидно. Но с уборщицей связываться никому не хотелось — начинающие школьники еще не поднаторели в подобной науке. Выражать свое мнение, даже с помощью наглого «Ну и чо?» и вызывающего внешнего вида, пока не научились. И даже не подозревали, что так можно. Поэтому просто сидели на лавочках — и напоминали слет пенсионеров. А время тянулось до бесконечности долго — и так каждый раз.
Но сегодня вдруг раздалось дружное:
— Оооооо!
Потом прокатился приглушенный смех, приправленный ехидным шепотом. Такое бывает, когда кто-то знает что-то важное. И готов обсуждать это лишь с избранными. Тайну, однако, утаить не удалось — одна из девочек, Наташа, смущаясь, втихаря, показывала подружкам непривычно гладкую и яркую картинку. Картинку тут же выхватили и подняли — выставили на всеобщее обозрение!
— Отдайте! Это тостер! — заголосила Наташа, но было уже поздно.
— Постер! — поправила ее другая девочка.
— Аааааа! — истошно заорала третья.
И было от чего! На всех, свысока, прямо с постера, смотрел загорелый мужик, без майки — в одних джинсах. Манечка видел такого прошлым летом, когда возле их дома копали траншею. Тоже загорелый, грязный, по пояс голый, землекоп попросил у Манечки воды. Этот, постерный, грязным не был — наоборот, будто только что вышел из бани. Даже волосы были чуть влажные. Видимо, уже выкопал все, что нужно, и со спокойной совестью пошел отдыхать. Но тут Маня даже отшатнулся — у мужика на плакате тоже был расстегнут ремень, как тогда, у отца...
— Ща всыплет! — озвучил его мысли один из мальчишек и сжался.
— Вы ничего не понимаете! — презрительно фыркали девчонки. — Совсем еще дети малые. Наивняяяяк!
Народ быстро разделился на два лагеря, и началась свара, в результате которой глянцевый, яркий мужик со скрежетом и скрипом был разодран на две части. Директору попался на глаза только тот, нижний фрагмент, с расстегнутым ремнем. А верхнюю часть плаката, под шумок, прихватила себе уборщица.
Директор привычно, как старого знакомого, выделил Маню из общей толпы гудящих, встопорщенных первоклашек и, взяв его за руку, спокойно повел к себе в кабинет, старательнообводя мимо ям в полу. В другой руке, скатав в трубочку, чтобы не шокировать окружающих неподходящим для школы зрелищем, нес загорелого мужика. Точнее, его часть, в темно-синих, модных джинсах.
— Это у вас что сейчас? — спросил директор.
— Закон Божий, — послушно ответил Маня, поудобнее устраиваясь на «своем» стуле. Директор тем временем внимательно изучал полученный трофей. Землекоп в разодранном виде выглядел еще внушительнее — такой не траншею, а целое русло реки способен перекопать!
— Твое? — только и спросил директор. И устало опустился на свой стул. Маня повертел головой из стороны в сторону — не-не-не! И мужик полетел в верхний ящик стола.
— И ведь ты подумай — это тоже чье-то! Частное. Еще придут и будут требовать назад. Как тогда, с этим… Ну, да тебе это еще рано…
Манечка, не отрываясь, теперь смотрел на знакомую кофейную чашку — на поверхности сизой пленки покачивалось что-то светло-серое, напоминающее очертаниями тот самый самолет.
— Ууууу...
Очнулся он от голоса директора — решительного, уверенного:
— Ну ничего, будет вам учитель!
Похоже, что у директора планы были даже грандиознее, чем у Маниного отца. Потому что директор привык отвечать не только за себя — зорко следил за ситуацией на всей шахматной доске, даже если кое-где вместо клеток уже были дыры.
И учитель действительно появился!
Глава 3
Рокировка
Про нелегкий выбор, геенну огненную и странные звукиДа, в школе появился новый учитель. Вот только это был учитель математики! Старшие классы приуныли. Всю осень их радости не было предела — прежний, строгий и въедливый, теперь поучал покупателей на рынке, попутно взвешивая для них на больших подкрученных весах мясную вырезку. И тут вдруг возник этот — старый френч цвета хаки, с высоким воротом. Седые, жесткие волосы, жесткое лицо, неприятный взгляд водянистых глаз. Бррррр!
Он не просто обожал папиросы — смолил, окуривая центральный вход школы противным, едким дымом на каждой перемене. Зорко, цепко вглядывался во всех входящих-выходящих. Уважительно здоровался только с директором — ценил иерархию.
Мане не было никакого дела ни до дымных церемоний, ни до интегралов и графиков разочарованных старшеклассников. Если бы волной не прокатилось — старый френч многофункционален. И Закон Божий теперь тоже в его ведении! Вот тут Манечка напрягся. Первого урока он ждал теперь с еще большей опаской, чем раньше.
А пока тихонько, крадучись, каждый день проходил мимо кабинета, где обитали шахматы. Маню по-прежнему манили клетчатые столы с выставленными в ряд фигурами. Черные и белые клетки, белые и черные фигуры. Спокойный, размеренный голос — метрономом:
—…это ход, в результате которого перемещаются сразу две фигуры! Я повторяю — две за один ход! Две! Король и ладья как бы меняются местами. Что я сейчас сказал смешного? Это ро-ки-ров-ка!
Манечка даже во рту вдруг ощутил привкус этого слова.
— Рокировка! — летело из кабинета сквозь гомон и смешки второклашек. Потом что-то тяжело грохнуло, отдалось мелким, дробным стуком — опять, наверное, стол перевернули, разметав фигуры по полу.
РОКИРОВКА — слово словно околдовало Манечку. Теперь его желание оказаться здесь, увидеть этот ритуал смены фигур воочию, хоть одним глазком, стало нестерпимым. Понимая, что до завтра он просто не выдержит, Маня решил задержаться после уроков — прокрался заветной, знакомой тропой...
Дверь на этот раз была приоткрыта, и Манечка осторожно приблизился — тишина. Видимо, все разошлись...
— Александр Иванович сказал, что он не против. Если мы с вами договоримся. А мы договоримся! — хриплый от табака голос прозвучал резко. Манечка даже подпрыгнул там, у себя в коридоре — старый френч здесь? Быть этого не может!
— Я не могу предать шахматы, — это уже знакомый голос учителя нижнего мира.
— А я не могу предать Завет!
— Ветхий или Новый? — удивился шахматист.
— Ильича! — гаркнул френч так, что Манечка подпрыгнул еще раз, даже сердце бешено заколотилось.
— Тк-тк-тк-тк!
— Скррррр! — это уже половица привычно скрипнула под ногами от его резкого приземления.
В классе сразу воцарилась тишина… Но тут же гулом, цокотом и треском осыпающейся деревянной трухи по коридору вдруг прокатилось:
— Цок-цок-цк-цк!
— Иго-го-ооооо!
Мимо на полном ходу пролетела группа отчаянных пятиклассников, изображающих табун. Один из «коней» так сильно вцепился своим копытом Манечке в форму, что даже дышать стало трудно от перекошенного и впившегося в шею воротника. Волей-неволей пришлось потащиться за ними по коридору. Последнее, что Маня увидел, обернувшись, — учитель шахмат возник на пороге класса. Явно красуясь, откинул назад длинные черные волосы и резко захлопнул дверь.
Манечка никому не рассказал про этот, случайно подслушанный им разговор. Нашлись и другие сплетники, разбирающиеся в теме. Так, один старшеклассник восхищенно и явно приукрашивая, делился подробностями ночной перепалки между старым френчем и шахматистом:
— Да не бойся ты, я бабу не трону. Просто уйди по-хорошему! — было сказано хриплым, прокуренным голосом. И метрономом, холодно:
— Я не баба...
Все это происходило не где-нибудь, а на пустыре, за городом, морозной ночью. Когда у старшеклассника стали выяснять, а что он там делал, да еще так поздно, тот сразу сник, обмяк и больше не сказал ни слова. Но его рассказ о поединке быстро пополз по всем этажам, растекся по классам, дотянулся до каждого, любопытного и не очень. А потом также быстро выветрился из умов людей, рассеялся — быстрее, чем табачный дым у центрального школьного входа.
Мужик с соседней улицы, с вечно дрожащими, золотыми руками, за бутылку водки провел провод в бывшую дедову мастерскую — радостно вспыхнула под потолком маленькая лампочка, сразу затмив серое, долгое, хмурое утро за небольшим квадратным окном. Даже ощущение приближающегося новогоднего праздника появилось.
— Мама, а мне когда лампу? — спросил Маня.
Но мать от него только отмахнулась — мелькнула в дверях, громыхнув там ведром. И исчезла. Всполошилась только под утро, под нарастающее и от того более грозное:
— Иууууу! Иуууууууу!
— Аааах ты! Горит же! Мастерская горит! Вроде трезвый был, старый черт — неужели, что-то напутал?
И ринулась спасать закуток для долгожданной свиньи. Манечка, набросив пальто поверх майки и трусов, за ней. Бабушка спросонья раскачивалась на кровати — завороженно смотрела в окно на темное, в клубах черного дыма, небо.
Закуток был цел и невредим — приветствовал исправной лампочкой. Мастер знал свое дело.
— Мама, а почему лампу свинье, а не мне? — вернулся к утреннему разговору Манечка.
— Хочешь поменяться? — мать все еще трясло, крупной дрожью. Но увидев, как Маня расстроился, пояснила. — Свинья себе лампу установить не может, а ты вырастешь — делай тут, что хочешь. И гори оно все огнем...
Вдруг запоздало спохватилась:
— Кстати, а откуда тогда дым? Пошли, узнаем...
Чадило что-то на территории завода — и туда, с трудом, сквозь нечищеную и нехоженую толщу снега, пробиралась большая пожарная машина.
— Иууууууу!
— Ну и хорошо! — мотнуло в сторону мать, но она уцепилась за какую-то доску. — Спим дальше. А то я только со смены вернулась, прилегла — и вдруг как подбросило…
Манечка завороженно смотрел на серый пепел, летящий по воздуху. Даже язык высунул, чтобы попробовать. Скрипит, да и все!
— Наказание Божие, — прошептала бабушка, показавшаяся на крыльце. — Ни одного праведника не осталось! Сгинем все в адском пламени...
Ответом ей были звуки сирены. Еще две пожарные машины спешили на выручку — месили шинами почерневший снег. Густые клубы дыма расползались по небу во все стороны. Увы, на этот раз не из заводской трубы...
Дверь в кабинет распахнулась. И на пороге почему-то возник учитель шахмат. Картинно откинул длинные волосы назад. Левый его глаз сильно заплыл и представлял собой потрясающего фиолетового оттенка один сплошной синяк. Первоклашки из верхнего мира дружно выстроились в ряды, как фигуры на доске. Потом, по команде, с грохотом сели за парты.
— Ну что ж, приступим. Я буду вести у вас Закон Божий. Начнем с Ветхого завета. Если есть вопросы — сразу спрашивайте.
Манечкина рука тут же взмыла вверх. Слишком долго он ждал ответа на этот вопрос:
— Так что же чувствует черная королева, когда наступает на белую клетку?
Остальные замерли в предвкушении. Это классная учительница — опытный боец и Манечку сразу брала в оборот. А этот, хлипкий, как справится? Шепот по рядам даже не покатился — стал возникать то тут, то там, очагами из шипящих. Потом стал звонче, настойчивее.
— На что спорим? Разбивай!
— Дааааа, он кремень. Ребята из другой группы рассказывали...
— Тоже мне кремень, с фингалом! Был кремень — стал пельмень…
— Что? Прямо на пустыре? Ночью? Круть!
Учитель словно не слышал всего этого. Застыл у массивного стола, картинно. Волосы привычно откинул назад. Не отрывая взгляда от Мани, выдал:
— Во-первых, не королева — а ферзь. А во-вторых, в руках опытного шахматиста любая фигура чувствует себя хорошо. Но, упаси ее Боже (он нагнулся к столу, сверился с названием предмета), да, все верно — «Закон Божий». Так вот, упаси ее Боже попасть к игроку, который даже определиться до сих пор не может — какими фигурами ему играть? Так и болтается где-то посередине!
— Оооооо! — разнеслось по классу одобрительно. Манечка побледнел и уточнил:
— Вы что, сейчас про меня говорите? Я же из реальной жизни. Жизнь и шахматная доска — это разные вещи. Ваши же слова! А я спросил про эту… ферзю...
— Любая шахматная фигура, даже ферзь, полностью зависит от игрока — колеблется он или уверен, думает или просто так фигуры переставляет. Они подневольные — у них нет выбора! А в жизни выбор есть всегда! Какая бы патовая ситуация не складывалась! — учитель осторожно прикоснулся к своему синяку, поморщился. — Еще есть вопросы?
Но Манечка, впервые получивший от взрослого человека осмысленный ответ на свой неудобный вопрос, переволновался и словно на время оглох. И даже не услышал последней фразы. Сидел, задумчиво уставившись в окно на черную темень завода-погорельца и голые ветки деревьев. Вадька втихаря передал соседу проигранный перочинный ножик-рыбку. Учитель, противно скрепя мелом, вывел на доске: «...есть последние, которые будут первыми, и есть первые, которые будут последними» (от Луки, 13:26-30).
— Это же Новый Завет! — пискнула удивленно одна девочка.
— Ты-то хоть не начинай! — осадил ее расстроенный проигранным спором Вадька. — Нам и одного умника достаточно...
Френч привычно смолил на крыльце. Увидев Маню, потушил папиросу, перекрыл вход — оттеснил в строну, к широким каменным перилам.
— Камегоров, ты пойдешь ко мне в команду? У меня для пары одного человека не хватает. Ну как, согласен?
Маня задумался — ему впервые предлагали сделать выбор. И это оказалось невероятно сложно! Шахматы по-прежнему манили и влекли. Но и уроки Закона Божьего вдруг оказались многообещающими, совсем не страшными. Да и бывший шахматист — не промах! А вот френч пугал все больше и больше. Манечка вдруг почувствовал, как противно, предупреждающе закачалась ватерлиния. Один неверный шаг — и Манечку затянет в бездну.
— Ну так что, Феликс? Да-да, вспомни наконец-то, что ты — Феликс. Это ведь в честь нашего, дорогого?
Маня кивнул.
— Дед назвал...
— Твой дед — слабак! Смирился, сложил лапки. Мы так просто не сдадимся — еще повоюем! Я в твои годы — шашкой махал. Всех их в капусту.
Тут удивительным было все. Откуда френч знает про эвакуацию деда в другой мир? Зачем рубить капусту шашкой, если сечка доступнее? И по датам как-то не сходится… Маня даже застыл, не в силах обработать такое количество информации. Воспользовавшись его состоянием, френч потянул его в сторону, за поворот — где перила оканчивались тупиком и были надежно скрыты от глаз посторонних. Манечка шел покорно, доверчиво, все подсчитывая в уме, сколько лет было бравому вояке в годы Гражданской войны? Минус пять? Как сейчас на улице?
— Давай, решай. Как мужчины договоримся, — нагнулся вдруг над ним математик, впился взглядом. Страшно! И тут Маня словно очнулся — понял, что угодил в каменный капкан. Вспомнил заплывший глаз шахматиста и байку про морозную ночь на пустыре. И почувствовал даже не страх — вселенский ужас.
— Давайййй! — френч стал настойчивее.
Маня давился этим чужим, острым бреве. «Й» царапала горло — противно, глубоко, до тошноты, наполняя странной горечью. Он даже отпрянул, вжался в стену — только и смог прохрипеть:
— Горло! Очень больно...
Френч тоже отпрянул, от неожиданности — в противоположную сторону. Посмотрел удивленно:
— Да я тебя даже пальцем не….
— Будто горло проткнули… много… чем-то острым… йййй!
Вид у математика вдруг стал такой, словно его ударили — по лицу, плашмя, лопатой. Он инстинктивно подтянул ворот — высоко, почти до подбородка, при этом вынужден был непривычно ссутулиться. Молча развернулся и побрел прочь, за угол, а оттуда — под густо поваливший вдруг снег, прокладывая свежую цепочку следов по школьному двору. Маня, с недоумением, провожал его взглядом, уже с крыльца, с того самого места, где любил курить сам математик.
В тот же день девочка Маша с белой, тоненькой косичкой, пополнила строй шахматистов, доведя его до такого необходимого четного числа. Видимо, чтобы не расстраивать своего дедушку, у которого в жизни самым дорогим были сирота-внучка, да никому больше не нужный партийный билет. Закона Божьего ей дедушка бы просто не простил.
А математик-искуситель, больше к Мане не приближался — наблюдал издалека, настороженно, как раненый зверь из засады.
Маня выбрал верхний мир сам, осознанно. Но дальнейшие уроки Закона Божьего вдруг превратились в какую-то непонятную шахматную партию — недоучителя и его заклятого, навязанного обстоятельствами, ученика. Сначала для Манечки настало золотое время — у него наконец-то появилась возможность получать ответы на все свои вопросы. Пусть и не сразу. Учитель ни разу не отмахнулся — начинал искать, ныряя в незнакомый для него предмет. Иногда работал на опережение. Выяснял, узнавал, консультировался. И учился, учился, учился!
Дозировкой заниматься было некогда — ни тому, ни другому. И на Манечку рухнул объем невероятной, прежде нигде не встречавшейся ему информации. Из нее собиралась большая, яркая история, так не похожая на однообразный, размеренный шепот бабушки перед сном. Утешение вдруг дополнилось осознанием — и второе перевесило!
И тут Манечка запоздало понял, почему переедать опасно и вредно. Его мозг просто кипел, не в силах переварить всю полученную информацию. Пища для ума была на редкость насыщенной и калорийной — не в пример одинокой картошке в сизом домашнем супе, уже без единого кусочка мяса. Манечка ходил, не замечая ничего вокруг — натыкался на стены, обжигался пустым супом, отвечал невпопад и даже новые вопросы стал задавать с опаской.
Но учитель и не думал сбавлять обороты — стал собирать в округе все книги, имеющие хоть какое-то отношение к религии. Манечка старательно клал по вечерам поклоны, страдая от сильного сквозняка, гуляющего между покосившихся, подгнивших досок их старого дома. Прислушивался к знакомым, убаюкивающим словам молитвы — вторил им по памяти, чуть подвывая на гласных, не сводя глаз с огонька лампады.
Учитель собрал волосы в хвостик и стал ходить в темной длинной одежде, так напоминающей рясу. Манечка разыскал в чулане старую Библию с ятями, но ничего не понял. Учитель впервые вступил под своды старого, почти заброшенного храма с едва теплящимися, больше чадящими, свечками, выставленными рядами перед чудом сохранившейся иконой. Манечка стал учить тексты наизусть — повторял их, вечно сбиваясь, на ходу, чуть помахивая, для верности, руками с растопыренными пальцами.
Однажды, бредя по коридору, как сомнамбула, вдруг уткнулся в директора. Но даже замечания не получил. Директор нагнулся, осторожно потрогал Манин лоб и заботливо спросил:
— Ты не заболел? Все в порядке? А то я уж переживать начал — все нет тебя и нет. Исправляешься?
Манечка кивнул. И снова завис, погруженный в свои мысли. Но вдруг окутало ностальгией — интересно, а как там поживает то, серое и пушистое, что завелось в кофейной чашке? Подросло ли оно? И как назвали? Хотел было спросить, но директора уже рядом не было.
Почетный караул с главного входа внезапно был снят — математика увезли на скорой. Все-таки возраст и большая нагрузка сделали свое дело. Сначала неравнодушные угостили его нашатырем, потом, с пр