Очнулись часа через два только а и понять не могут, где это они. Кругом глушь. Дороги не видать. И машина непонятно где. Ну что делать, пошли. В зубах корзинка, в руках куртки с белыми, штаны с лисичками и так еще по мелочи килограммов на 10.
Степановна орет: – Ой всё, не могу. Помирааааааю!
А Матрена:
– Ну бросай грибы то. Бросай.
А та не бросает. Идут и идут, машины всё нет. Остановятся, передохнут и дальше идут, кричат, аукают. А вокруг лес да лес. Березки, ёлки, и уже к вечеру дело то. И уже тени.
Вдруг в кустах что-то как затрещит.
– Волк! – орёт одна.
– Маньяк! – голосит вторая.
А тень то уже из кустов вылезла, идет на старух, руки-лапы растопырила: – Уууууу!
За это «уууууу» и получила мешком грибов по голове, и вторым тоже. Рухнула, не пискнув.
Ощупали, вроде человек.
– Что делать то будем?
Степановна и говорит:
– Тут бросим. Маньяк же. Не жалко…
– Как не жалко?! – возмутилась Марья Ивановна, – это ж не просто мужик пьяный, под забором, это ж целый маньяк. Еще как жалко. За него в милиции поди медаль дать могут. Не бросим…
– На кой тебе медаль, калоша ты старая?!
– Как это на кой?! Выйду я во двор. Вся такая важная, платье зеленое, платочек красный, а на груди медаль: «За маньяка!» Митришна сдохнет от зависти!
– Какая такая медаль «За маньяка»!? Такой сроду не было!
– А я говорю – есть!
– А я говорю – нету!
Тут «маньяк» очухался, стонать начал, ну его опять маненечко грибами то и приложили, затих. Грибы из мешков вытряхнули, ибо мятые уже, но итак с лишком осталось. Глядь, вроде как дорога показалась и машина…
Их или нет? Да вроде знакомая. Радости было… Добрались.
Но, а зять то где?
Не сговариваясь, подтащили мужика к машине, на дороге посветлее вроде. Глянули… Точно. Зять. Свой, родненький. Степановна ему оплеух навешала:
– Ты чего это, ирод, нас пугать вздумал?! А?! Чуть инхфарту не схватили!
– Да кто вас пугал, мама? Вы же сами кричали: – Ау. Ау. Ну вот я и пошёл на встречу, думаю, заблудились. Тоже аукать стал. А вы меня стукнули что ли?
– НЕТ! – разом открестились бабки, – энто ты сам об сук приложился, по темноте то.
Ладно. Сели, назад поехали.
– А мухоморов так не нашли, – вздохнула Марья уже дома, разбирая грибную добычу.
– А, да и ладно, – махнула рукой Степановна, – с нашими характерами, нам ни одни мухоморы не помогут. Мы то поядовитей будем.
Старушки рассмеялись и стали солить грибы. И только медали «За маньяка» было очень уж жалко…
P.S – Да и не собираюсь я никого окучивать, я себе работу найду. Нормальную.
– Ну-ну.
Ночь на кладбище
«…После смерти жизнь только начинается» Бабайка
– А как тебе вообще живется? – спросила я однажды Бабайку, когда он был в особо благодушном настроении,
– Что ты хочешь знать?
– Ну вот вообще… Тела нет, органов чувств нет, но ты же всё видишь, слышишь, ощущаешь.
Он задумался.
– Сложно описать, но да, и вижу, и слышу. Единственно что, прикоснуться не могу, то есть могу, иногда, но это требует слишком много усилий. Не хочется тратить их на ерунду.
– Ага. И поэтому ты тратишь их на то, чтобы дергать кота за хвост.
– Это мелочи. А вообще… Органы чувств мне не нужны. Это просто посредники между человеком и миром, а теперь их нет и все сигналы поступают напрямую.
– Куда? В мозг?
– Ну да.
– Так у тебя и мозга то нет.
– Действительно… Бабайка потянулся и задумчиво почесал свою патлатую башку. Потом сорвался:
– Да ну тебя к чёрту, Дашка. Всю башку сломала, мозг вынесла. Вот поэтому ты и не замужем. Кто такую язву возьмет. Я расхохоталась.
– Ну а слабо тебе ночь на кладбище провести?
– Не а. Не слабо. А тебе слабо?
– И мне не слабо.