– Это вмешательство в частную жизнь.
– Она блогер, у нее нет частной жизни.
Они дружат уже пять лет, но иногда она его пугает.
Особенно когда садится рядом и берет его за руку. На самом деле в Марго скрыто много нежности, но она редко ее показывает, потому что это ее самое сильное оружие.
– Если это защитит Глеба… защитит нас… необходимо это сделать. Выкрасть ее телефон.
– Она из рук его не выпускает.
Марго еще больше округляет глаза.
– Если она скажет ему… Ты представляешь, что будет?
– Может, и стоит сказать?
– Мы пытались.
– Сказать прямо.
– Это убьет его. И уничтожит нас. Сева, надо обезопасить всех нас.
Они приняли решение. Он вышел из комнаты. Убитый, раздавленный, как каждый раз, когда приходилось вспоминать это.
Сева не мог понять своих чувств. Это было что-то вроде разрушительной скорби, когда казалось, что тебя разобрали на части и больше никогда не смогут собрать. Это были отголоски той боли, которую он почувствовал, узнав, что отец умер.
Сева остановился на веранде. Кристина сидела в AirPods, не отрываясь от телефона. Вдруг его способ спасения сам его нашел.
Разумеется, со стороны это могло выглядеть странно. Сева целеустремленно вышел с территории виллы и двинулся по тропе вниз. Принятое решение звало его, манило, и Сева просто шел на «метафорический» свет.
Немного недостроенная статуя Светозара хохотала и глядела на него, другое же лицо, которое протекало к его животу, изображало гримасу боли. Такое гипертрофированное, но живое, с каждой своей морщинкой. Стоит коснуться статуи – и она завопит.
Под небольшим навесом на полу валялись брошенные инструменты. Сева взвесил в руке молоток, почувствовал приятную тяжесть, ощутил металл, соприкасающийся с кожей. Замахнулся, так, играючи, ощущая, как понимание силы возвращается к нему.
Каркас из бамбука, сверху папье-маше. Странно, в первую ночь он думал, что там материал посерьезнее. Каркас был еще не закончен. Светозара начали делать с головы и остановились на пузе.
Он достал из чана с водой ветку бамбука, согнул и вставил между остальными. Получилось идеально. Сева уходил в свой медитативный транс работы руками.
Он никогда не питал иллюзий по поводу своей внешности. Лицо у него деревенское, глупое и одутловатое. Пришлось отрастить бороду. Борода для мужчины – как макияж для женщины. Глеб научил его ходить по барбершопам, а Сева научил себя зарабатывать на эти барбершопы.
С детства он любил мастерить. Первое воспоминание: воспитательницы хвалят его поделки из папье-маше, мама вешает его рисунки на холодильник. Вырасти он в другой семье – стал бы художником. Но он вырос там, где дача была праздником, где все радостно красили забор, а отец с гордостью мастерил стол и приговаривал:
– Мама жалуется, что мало комплиментов, мало цветов. Но вот мой язык любви – лобзик да ключ на шестерку. Все, кто не привыкнет к труду, вымрут, Севунчик, вымрут. Случись что, ты справишься, а остальные потонут.
Ему так часто это говорили, что Сева впитал мудрость отца и охотно верил: труд обезопасит. Труд всегда спасет. Отец передал ему дар и умения, благодаря которым мир станет радостным местом, благодаря которому Сева выживет.
И Сева провел отрочество в радости своих исключительных навыков. Строил скворечники легко и красиво, помогал даже слесарю – школьник, а уже со взрослым. Это Глеб придумал, чтобы Сева делал всему классу задания по труду за деньги. Дальше пошло черчение, Сева оказался и в этом хорош. Платили уже и девочки, и мальчики. Глеб складывал нажитый капитал в банку. Неделю тот хранился у него, потом – у Севы под кроватью. В отдельной тетрадке Глеб старательно записывал доходы.
Дальше стало интереснее. Уроки черчения закончились. Севу попросили починить самогонный аппарат, который какой-то восьмиклассник частями вывез с дачи. Сева научился чистить процессор, чтобы у девочек появился предлог приглашать его домой.
Сева пробивал себе дорогу трудом и руками. Для отца труд был способом проявления любви, для Севы – способом ее достижения. В мире гаджетов и приложений он стал особенным.
Но потом отца не стало. И Сева разозлился. Отец врал: труд его не спас. «Все, кто не привыкнет к труду, вымрет». Его лобзики, гаечные ключи, самодельные столы, подкрученные счетчики, карбюраторы и масло – ничто его не спасло. Получается, все эти мозоли на руках ни к чему.
Сева переносил это тяжело, как и следовало. Он был обижен. Отец ему соврал. Просто соврал.
Глеб приехал к нему ночью, сунул в руку биту и увез в отцовскую мастерскую, где они разбили все что можно.
Отец учил его созидать. Но отца нет, и разрушить можно все, даже его труд. Потому что труд, сука, его не спас.
Вдруг романтика его простой работящей семьи пропала. И когда началось студенчество, Сева понял: они не были особенными, они были нищими. Настолько, что успокаивали себя ретроградными сказками о работнике Левше.
Его семья ему осточертела. Безвкусная, жалкая, не умеющая зарабатывать и не умеющая тратить. Бесполезные капиталы, ненужные дачи, старые шифоньеры.
Глеб дал ему банку, которую они хранили со школы. Денег хватило, чтобы Сева смог уехать в Финляндию, а оттуда – в Швецию.
– Мы же машину хотели купить.
– Какую машину, Сев, игрушечную? Тут даже на машинку с батарейками не хватит.
– Но мы же договорились поделить все на двоих.
– Если я скажу, что уже взял свою половину, ты не поверишь, да?
– Не поверю.
Глеб тяжело вздохнул и рухнул рядом. Тогда их «Лаборатория» была еще в зародыше.
– Тебе нужно посмотреть другую жизнь, Сев. Очень нужно. Все эти тусовки студенческие – это ерунда. Эти деньги – вклад в твое понимание.
– В понимание чего?
– Что мастерская твоего отца – не твой потолок. Что ты не должен жить, как жила твоя семья.
Он с трудом принял деньги. Уехал в Питер, там на автобусе добрался до Финляндии. Сева был прав: эта поездка изменила его жизнь.
В этом путешествии ничего особенного не было. Никаких приключений, никакой красивой Финки. Спокойные скандинавские виды, цивилизованные города. Природа, люди. Сева, кажется, даже не заговорил там ни с кем ни разу. Он останавливался в хостелах, автостопил, питался где попало. Скандинавия оказалась непозволительно дорогой, и он влез в долги.
Откуда Глеб взял деньги – Сева не спрашивал. Тогда было не до этого.
Он вернулся. Жадный до Глеба. Последних три дня он постоянно думал о том, как его отблагодарит.
Сева встретил его на автостанции. Лицо опухшее, под глазом сверкает фингал, на переносице рубец. Глеб часто влезал в драки. В шуточные, чисто чтобы покрасоваться. Сева быстро его оттаскивал, а из-за его бороды и высокого роста никто не хотел втягивать еще и его. И Глеб обычно радовался своим боевым шрамам, выставлял их напоказ, но в этот раз выглядел виноватым.
Сева сразу понял, откуда взялись деньги. Глеб их не заработал. Одолжил не у тех людей и не смог вернуть.
– Не стыдно?