Агрегатное состояние души
В понедельник я не пошел на работу — просто забил, никого не предупредив. Во вторник Богдан-Василий явился ко мне, молча заломил руку так, что хрустнули суставы, и впихнул в машину, будто я был мешком картошки, а не человеком. Через полчаса я молча вышел из машины в футболке и домашних штанах, несмотря на прохладный сентябрь, молча прошел в кабинет Марка под смешки секьюрити и недоуменный взгляд секретарши. Сел в кресло и закурил. Марк, не выносивший сигаретного дыма, хмурился и молчал. А мне не хотелось ничего, только сидеть, курить и смотреть в одну точку.
— Я все понимаю: кризис, выгорание, депрессия. Но ты слишком ценный ресурс для моего бизнеса, чтобы его терять, поэтому ты временно поработаешь под моим личным контролем над индивидуальным проектом с минимумом посторонних контактов. Общение, особенно с Ником, пока тебе вредно, поэтому Богдан проконтролирует его отсутствие.
— Я не нанимался жить в клетке под твоим личным контролем.
— Нанимался, когда подписал контракт. И будешь делать, что я скажу, — его голос звучал так жестко и холодно, что меня начало трясти, то ли от страха, то ли от ярости. И я вспомнил слова Ника про паука и его жертву.
— Я не марионетка, чтобы меня дергали за ниточки.
— И тем не менее, будешь делать, как скажу я, если не хочешь неприятностей для себя и своих близких.
— Ого, угрозы?
— Я не хотел, но ты вынуждаешь, — я был не настолько глуп, чтоб не понимать, что Марк, бизнес которого начинался с криминальных схем и нелегальных сделок, не был добрым дядюшкой, взявшимся опекать двоих парней, к которым проникся симпатией. Но то, что он может быть настолько жестким и опасным, осознал впервые.
На следующий день я сидел в офисе, в тщательно отглаженной рубашке и в галстуке, сосредоточенный и тихий. С этого дня я фактически стал личным ассистентом Марка. Я следил за его рабочим графиком и вел календарь, варил кофе и переводил документы, заказывал для него столик в ресторане и готовил аналитические справки, мониторил дедлайны и отвечал на звонки. Теперь я был не роботом, как раньше, а рабом шефа. Левицкий впахивал, как проклятый, ничего не забывал и не оставлял без личного контроля, просчитывал все на десять шагов вперед. От меня он требовал того же.
Однажды Марк вызвал меня к себе и указал на стул.
—Ты нравишься мне таким, каким стал последнее время, исполнительным, серьезным и четким. Ты выдержал, не сломался, справился со всеми проверками — стрессами, деньгами, депрессией. Значит, можно двигаться дальше.
— Интересно, куда?
— Мне нужны свои люди во власти. Мэр нашего города в свое время охотно делал то, о чем его просили серьезные люди. Сейчас он забыл, кто сделал его мэром. Серьезному бизнесу это мешает. Да и люди им недовольны — плохие дороги, жалобы на коммунальщиков, работу транспорта и незаконную торговлю. Да еще и недавний запрет митингов из-за режима повышенной готовности, объявленного в городе. Мэр зарвался, его многие обвиняют в слишком авторитарном стиле правления, а некоторые даже считают взяточником и обвиняют в нецелевом расходовании бюджетных средств.
— Я настолько далек от политики, что не знаю ни фамилии мэра, ни как он выглядит, — махнул я рукой.
— Ничего, фамилию мэра, которого изберут через четыре месяца, ты будешь знать хорошо, — усмехнулся Марк.
— Это еще почему? — насторожился я.
— Это будешь ты. Я же сказал, свои люди во власти нужны серьезному бизнесу.
Его спокойный, гипнотизирующий голос снова вводил меня в транс и лишал сил сопротивляться. Но то, что он сказал сейчас, заставило меня вскочить со стула. Я склонился над ним, почти уткнувшись носом в его лицо и заглянул в эти спокойные, почти стеклянные глаза — будто передо мной сидел киборг, который уже принял решение и не собирался его менять. Я проговорил чуть ли не по слогам, почти не веря, что это хоть что-нибудь изменит:
— Я не хочу.
— Мальчик, тебя давно уже никто не спрашивает, что ты хочешь, — так же медленно и четко проговорил Марк. — Через месяц начало предвыборной кампании, нам нужно обдумать твою тактику и подготовить почву. Ты обаятелен, умен, молод, образован, обладаешь даром убеждения — идеальный кандидат. Остальное — дело твоей предвыборной команды, ну, и некоторых финансовых вливаний с моей стороны.
Спорить с Марком было бесполезно, поэтому я начал искать альтернативные пути к отступлению. Деловой партнер моего босса однажды предложил мне перейти работать к нему, я тогда отказался, но в тот вечер нашел в бумажнике спрятанную на всякий случай визитку, позвонил и договорился о встрече. Я не боялся, что это будет выглядеть подозрительно. Переговоры шли полным ходом, и я регулярно участвовал в них, часто отвозил документы и общался с нужными боссу людьми. На следующий день я приехал в офис своего потенциального будущего работодателя. Здание было почти таким же шикарным, как у Марка, разве что оформление было в более классическом стиле, а не в любимом Марком хай-теке. Хозяин офиса был подтянутым мужчиной около пятидесяти, бывшим сотрудником спецслужб, что наложило отпечаток на его стиль общения с персоналом, а, следовательно, и со мной тоже — сдержанный, лаконичный и авторитарный. Мы любезно побеседовали, расстались вполне довольными друг другом, и он сказал, что служба безопасности еще раз изучит мое личное дело, и мне сообщат решение. Я ушел от него с надеждой. Даже спал в ту ночь спокойным сном, а не тревожным и прерывистым, как несколько предыдущих.
Через неделю Марк позвал меня в кабинет.
— Значит, хочешь бросить меня? — взгляд был холоднее льда.
— Хочу поменять место работы, это нормально, — отпираться было бесполезно.
— Жаль, но тебе придется отказаться от идеи работать на Белова.
— Почему? — холодок побежал по спине, как часто случалось в кабинете Левицкого.
— Ему сегодня предъявили обвинение в отмывании денежных средств, незаконных финансовых операциях и выводе капитала за рубеж. Счета фирмы заблокированы, думаю, будет инициировано банкротство.
— Но… это ты постарался? — осенило меня.
— Единственное, что могу тебе сказать, мне было обидно, что ты хочешь меня бросить, — горестно вздохнул Марк.
Ясные глазки изучающе смотрят на меня:
— И ты испугался?
— Я понял, что недооценивал Марка.
— И ты стал правителем Аквагарда?
— Да, стал. Через несколько месяцев.
— А мой папа Ник?
— Он понял, что я попал в паутину Марка, и не бросил меня даже тогда, когда мне казалось, что я сам себя потерял.
На следующий день я пришел к Марку, но он был занят и не принял меня. Богдан-Василий Андреевич снова посоветовал не вы…пендриваться — босс лучше знает, что мне нужно.
Через неделю, которая прошла для меня, как в тумане, я все-таки был удостоен внимания Марка.
— Ты все обдумал?
— Да, но….
— Не может быть никаких но, — он не угрожал, не повышал голос, был абсолютно спокоен, однако меня не покидало чувство, что его гипнотически застывший взгляд — взгляд кобры, затаившейся перед броском. Его глаза, начисто лишенные сочувствия, так же холодно и безэмоционально смотрели на жертву, выражая лишь чистый инстинкт и расчет.
— Чтобы идти в политику, надо мало того, что обладать определенным складом характера, надо еще обладать хоть какими-то знаниями в этой области и иметь соответствующий опыт, — начал я.
— Именно поэтому в политике куча бывших актеров, спортсменов, певцов и журналистов… — устало перебил он, будто успокаивая неразумное капризное дитя.
— Я не договорил! Мало того, что у меня нет никаких знаний в этой области, у меня еще и желание баллотироваться напрочь отсутствует!
— Желание появится. И прекрати, наконец, думать только о себе! Сейчас своими необдуманными поступками ты подставил Белова, неплохого, кстати, мужика и порядочного бизнесмена. Ты ведь не простишь себе, если твои опрометчивые поступки заденут еще кого-то! А сделав, как я скажу, ты сможешь потешить свое эго: бескорыстно помогать, наслаждаясь ролью гуманиста-филантропа.
Острый холодок страха вновь скользнул по спине. Он угрожает? Мои близкие, мама, Ник, он намекает на них? Я предпринял последнюю безнадежную попытку, уже не надеясь на благоприятный исход:
— Но меня просто не изберут! Я обычный среднестатистический маленький человек из провинции, скучен и ничем не примечателен, как хрущевки в том самом заштатном городке, откуда я родом. Да еще и предсказуем примерно так же, как потрепанный дорогами дребезжащий трамвай, вечно идущий по одному и тому же маршруту — всегда по кругу.
— Какие поэтичные сравнения! Мальчик, повторяю, я долго живу на этом свете, а, следовательно, обладаю некоторым жизненным опытом и, к сожалению или к счастью, все вижу таким как есть, без прикрас и иллюзий. Ты понравишься избирателям, за тебя побегут голосовать, и, мало того, ты будешь неплохим мэром. Все в выигрыше, хэппи-энд и занавес! — он издевательски хлопнул в ладоши.
— Но…
— И это твое «но» я тоже вижу насквозь, а также знаю, что ты сегодня побесишься, завтра попереживаешь, может, даже напьешься, хотя в этом сомневаюсь, но избирательная кампания будет запущена в срок и пройдет, как по нотам. Хватит, я устал от тебя, а у меня еще куча дел. Иди!
Марк вызывал во мне двойственные чувства. Жесткий до жестокости, умный, видящий людей насквозь и способный заглянуть в будущее, прагматичный и рациональный, он пугал и подавлял меня, одновременно очаровывая и гипнотизируя. Его ледяное спокойствие и сокрушительная харизма, внутренняя мощь и поистине инфернальный магнетизм заставляли меня чувствовать себя игрушкой в его руках. Много раз он казался мне не пауком, как Нику, а мудрой и опасной змеей — то удавом, что гипнотизирует, а затем душит в своих объятиях, из которых уже не вырваться, то королевской коброй, царственной долгожительницей, одной из немногих змей, которые могут регулировать расход яда в зависимости от размера жертвы и собственных целей — отпугнуть или убить.
Всегда подтянутый, свежий, холеный и безупречно одетый, будто только со страниц журнала о жизни богатых и знаменитых, Марк казался мне молодым и полным сил. Но это его сегодняшнее «я устал», а еще отрешенный взгляд, в котором читалось глубокое понимание жизни в сочетании с тихой грустью и даже фатализмом, заставили меня задуматься о его реальном возрасте. Я ведь фактически ничего не знал об этом человеке, так изменившем мою жизнь. Быстро набрав в поисковой строке Гугла «Марк Левицкий», я застыл, так как в реальность фактов, изложенных в короткой статье, было трудно поверить. Марку, которого я, двадцатишестилетний, считал чуть ли не ровесником, было уже за пятьдесят. Его родители — академик РАН, специалист по нефтехимии и нефтепереработке, и его пятая молодая красавица-супруга, отправили отпрыска учиться в Англию в возрасте четырнадцати лет. Марк закончил колледж Святой Марии в Винчестере, а затем Лондонскую школу экономики и политических наук. Боже, он учился с Нобелевскими лауреатами и миллиардерами, действующими главами государств и членами Палаты Лордов! Все это не укладывалось в голове!
— Тебе было тяжело тогда? — жалеет меня, гладит прохладной ладошкой по колючей щеке.
— Очень тяжело, Лисенок! Я чувствовал себя той самой снежинкой в пургу, сильный ветер нес меня в неизвестном направлении, а земля и небо впереди сливались в один сплошной белый цвет.
— Ты грустил? Плакал?
— Тогда я еще думал, что мужчины не плачут. Но мне очень хотелось разреветься, как в детстве, уткнувшись в подушку, и чтобы мама гладила по голове, целовала в макушку и шептала что-то ласковое и бессмысленное.
Глава 7
Глава 7
«If you do not change direction, you might end up where you are heading» — Lao Tzu
Трек: In the End — Linkin Park
В мой единственный выходной телефон зазвонил в восемь утра. Я перевернулся на другой бок, но звонили так настойчиво, что я испытал дежавю — всё как тогда, с воскресным звонком Богдана. Тактика избегания на этот раз не сработала.
— Алло! — рявкнул я хрипловатым спросонья голосом.
— Доброе утро! — любезный поздоровался незнакомый голос. — Очень рад вас слышать. Я — Виктор Майер, начальник вашего избирательного штаба, политтехнолог.
Голос звучал излишне бодро и неимоверно раздражал меня. Я предчувствовал, что сейчас придется вставать с кровати, одеваться, куда-то ехать, зачем-то общаться с незнакомым ненужным мне Виктором (какое же еще имя могло быть у начальника избирательного моего штаба).
— Не могу сказать, что рад знакомству.
— Понимаю ваши чувства! — я, конечно, в этом тезисе сомневался, но мамино воспитание не давало сказать это вслух. — Нам нужно встретиться и разработать стратегию вашей предвыборной кампании, основной месседж и ключевые идеи. Кстати, нам еще надо будет договориться о встрече с вашим имиджмейкером и PR-специалистом.
Мне, одиночке и интроверту по природе, с крайне ограниченным кругом общения, стало совсем грустно. По работе я, конечно, общался со многими людьми, но это не было непрекращающимся процессом 24 на 7, а именно такая жизнь с кучей новых знакомств, с лицемерными улыбками и никому не нужными разговорами ожидала меня в ближайшее время.
С этого дня начались несколько адски тяжелых месяцев. В северном городе Аквагарде сохранились прямые выборы, поэтому после официального старта предвыборной кампании мы собирали подписи жителей, подавали документы, снова и снова встречались с Виктором, имиджмейкером Романом, PR-специалистом Алексом, с членами моего избирательного штаба. Обсуждали что-то, планировали действия, судорожно меняя тактику на ходу. Я спал по три часа в сутки, от жизни в таком бешеном ритме скинул семь килограммов, по настоянию имиджмейкера сменил гардероб. Мне для образа «нового профессионала», над созданием которого работала моя команда, посоветовали одеваться в стиле смарт-кэжуал, отказаться от любимого черного цвета в одежде, сделать стрижку с короткими висками в стиле Лиги Плюща и заменить швейцарские часы на демократичный российский бренд.
Ник, который заглянул как-то вечером, сначала долго рассматривал меня, а потом сказал, что в шоке от всех этих изменений.
— Тебе это все отвратительно? — мой голос дрожал, как струна.
— Нет, что ты! — отмахнулся он. — Просто в твоих глазах теперь совсем нет тех искорок, которые были раньше. И мне их жутко не хватает. Я так мучился, когда рисовал их на портрете.
Он мечтательно поднял глаза к потолку, а потом тихо добавил:
— Светло-серая радужка, но не цвета расплавленного олова, а как лунная дорожка на воде — подвижность, неуловимость, призрачная безмятежность и приглушенные блики. Как все это передать на картине?
— А сейчас? — нерешительно спросил я.
Он подошел ко мне вплотную. И долго смотрел куда-то вглубь, стараясь увидеть то, что подвластно лишь волшебникам. А потом печально добавил:
— Будто луна зашла за тучи, и бликов больше нет. Глаза скорее цвета утреннего тумана, а взгляд загадочный и чуть отрешенный. Я скучаю по искоркам, хотя такой новый ты мне очень интересен, тебя хочет листать, как книгу.
Я подошел к окну. Там тоже были видны перемены — стылую землю засыпал снег, меняя осенний пейзаж на чистую белую гладь.
— Ник, все эти перемены мне в тягость, — признался я.
— Все это ты выдержишь и с честью выйдешь из испытаний, — уверенно сказал Ник. — Ты из тех, кто гнется, но не ломается.
— Я не хочу всего этого…— покачал я головой.
— Знаешь, Эрик, я уверен, что перемены и проверки на прочность делают человека живым. Это больно, тяжело и нервно, но ты сбрасываешь кожу и обновляешься, становясь самим собой.
— Но то, что я вижу в зеркале — это не я! — мне хотелось кричать от отчаяния, хотелось, чтоб друг пожалел, но он был непреклонен.
— Значит кожа еще не сброшена, процесс только начался. Прости, мне до сих пор стыдно, что тогда накричал на тебя, просто хотел, чтобы ты всегда помнил, что есть один очень дорогой тебе человек — ты сам, созданный по образу и подобию Божию, прости за банальность. Не теряй, пожалуйста, себя! Оставайся тем Эриком, которого я знаю, помни, ты — лучший и достоин всего самого лучшего.
Он всегда умел поддержать меня, мой единственный друг, волшебник, изменивший мой мир. Как же я скучал по тому времени, когда мы с ним жили в соседних комнатах в общежитии. Помню, нам вечно не хватало денег, и мы пытались как-то решить свои проблемы: я — репетиторством, давая онлайн уроки английского, французского и немецкого (было сложно и неудобно из-за плохого, хоть и ужасно дорогого в северном Аквагарде интернета), он — мастер-классами по графике и живописи на Skillshare (это тоже было затруднительно из-за высокой конкуренции на платформе и из-за того, что Ник владел английским лишь на уровне интуитивного выживания). После всех наших уроков и подработок поздно вечером мы собирались, дурачились, пили дрянной растворимый кофе, купленный по акции, иногда брали у соседей гитару, и я вспоминал уроки в музыкальной школе. В такие вечера мы фальшиво голосили то «Беспечного ангела», то «Кукушку», то «Я свободен». Иногда соседи стучали нам по батарее, чтобы мы заткнулись и дали им поспать, а иногда, наоборот, приходили на кухню и начинали петь. На следующий день, охрипшие от песен, со слезящимися от недосыпа глазами, но довольные собой и друг другом, мы шли на работу. Это были самые счастливые моменты в моей жизни. Интересно, вспоминает ли их Ник?
Мне так хотелось поговорить обо всем этом с моим волшебником, устроить вечер воспоминаний, посмеяться над нашей беспечной юностью, но я всегда был эмоциональным инвалидом, не способным найти нужных слов, чтобы показать человеку как он важен и дорог. Я считал, что молчание красноречивее слов, что то, что мы чувствуем, слишком хрупко и слишком лично, чтобы открывать это даже самым близким. Как же я ошибался! Близким тебе людям надо говорить, что они бесценны, что главное место в твоем сердце принадлежит им по праву.
— Ты жалеешь, что не сказал тогда папе Нику, какой он замечательный?
— Конечно, жалею! Это нужно говорить всем людям, которых любишь, по сто раз в день.
— Тогда я тоже скажу тебе, что ты замечательный, удивительный, чудесный и вкусный!
— А вкусный-то почему?
— Пахнешь мятной жвачкой! Это потому, что недавно побрился. Я даже лизнул тебя в щеку, думал ты сладкий, как жвачка, в ты просто теплый и гладкий.
— Ну ты и фантазер, Лисенок! — улыбнулся я.
— Хочу придумывать истории, как ты, и рисовать картины, как папа, поэтому хорошая фантазия мне нужна. А ты рассказывай дальше, чего замолчал?
Начальник моего предвыборного штаба, чрезмерно энергичный, вечно улыбающийся во все тридцать два белоснежных зуба мужчина с излишне активной жестикуляцией, как-то попросил называть его Вик, а я не мог. Он был для меня только Виктором за абсолютную уверенность в нашей победе, за азарт и упорство, с которыми он шел к цели, моему мэрскому креслу. А еще Виктор абсолютно точно был жаворонком. Вот и в тот понедельник он ждал меня в кофейне в девять утра. Свежий и аккуратный, он сидел у окна с планшетом и в наушниках, пил кофе из картонного стаканчика и кому-то улыбался.
— Привет, Эрик! Прости, что пью кофе, не дождавшись тебя. Просто я после пробежки. Переоделся, принял душ — и сразу сюда. А как побегаешь — всегда зверский аппетит. Завтрак я себе уже заказал.
Я поморщился, завтракать мне пока точно не хотелось. Я заказал капучино и приготовился слушать дельные советы Виктора.
— Эрик, давай по утрам бегать вместе! — бодро начал он.
Я поперхнулся кофе.
— Пожалуй, откажусь от твоего предложения, во-первых, для меня встать на два часа раньше, чем нужно, это нож по сердцу. А во-вторых, я и спорт — понятия несовместимые. Я им даже в школе не занимался, уроки физкультуры и то не любил.
— Но ты в неплохой физической форме!
— Наверное, генетика. Мама стройная, отец, кажется тоже был подтянутым.
— Кажется?
— Да я его не знаю, — поморщился я от того. — Мы никогда не общались вживую. Видел его только на одном фото, да и то давнишнем и нечетком.
— И что, никогда не интересовался, кто он, чем занимается, жив ли вообще? — разговор свернул на тему, затрагивать которую я ненавидел.
— Интересовался. Но мама не любила о нем говорить. Я только знаю, что он приехал на экскурсию в наш город, они с мамой встретились, закрутился роман, а когда кончился его отпуск, он уехал. Обещал вернуться, забрать маму с собой, но больше они так и не встретились.
Официантка подошла к нашему столу убрать посуду. Странный разговор прервался. Почему странный? Я просто никогда не говорил об отце с посторонними. Виктору я рассказал больше, чем кому-либо, и сам не понял почему. Может, потому что в тот момент мне нужен был кто-то, кто услышит не только слова, но и то, что за ними стоит.
— Значит, твои родители не были расписаны? И сыном он тебя так и не признал? — вновь задал вопрос об отце мой собеседник.
— Нет, я на маминой фамилии, и отчество у меня от ее имени образовано — она Александра, я — Александрович.
— А имя?
— Мама говорила, что отец откуда-то из Дании что ли… А может, из Нидерландов… Она надеялась, что он приедет, они поженятся, и мое имя будет прекрасно сочетаться с его иностранной фамилией. А у него, видимо, были свои планы.
— А у него какая фамилия, кстати? — Виктор выглядел неожиданно заинтересованным.
— Не в курсе. Да и, если честно, вообще сомневаюсь, что он иностранец. Выдумал, небось, чтоб маму впечатлить. А надо мной вечно все смеялись — Эрик Александрович Сокольский, жуткое сочетание.
— По-моему, очень гармоничное и красивое сочетание. А для будущего мэра — вообще огонь! Благородное, интеллигентное и запоминающееся. Сейчас загуглим! — Виктор достал из кармана телефон. — Ну вот! Твое имя предполагает аналитический склад ума, это имя для стратега. А фамилия несет в себе энергию полета, амбициозность в сочетании с цепкостью и проницательностью. Все это создает образ интеллектуального эстета, независимого и с твердым внутренним стержнем.
— Вряд ли можно судить о человеке, ориентируясь на его имя и фамилию, — скептически махнул я рукой.
— Не поверишь, но часто характеристики очень точны!
Я задумался. Интересно было бы спросить Виктора, как он мог бы описать художника Никиту Андреевича Ветрова. Хотя я и так все знаю про Ника — открытого, чистого, порывистого и искреннего, свободного духом мастера с тонким вкусом и бескорыстной любовью к искусству.
Виктор прервал мои размышления:
— Завтра жду тебя на пробежку в шесть утра у твоего подъезда.
— Нет, я же сказал тебе, — я думал, что вопрос о пробежках решен.
— Это не обсуждается! — безапелляционно заявил он. — На время предвыборной кампании уж точно. Мы должны сыграть на контрасте. Нынешний мэр, твой основной конкурент на выборах, — немолодой, обрюзгший чиновник старой формации. Жизнь его здорово потрепала, ходят слухи, что он злоупотребляет алкоголем. У него давление, одышка и грузная фигура несмотря на то, что в молодости он обладал весьма привлекательной внешностью. Ты — молодой, современный, подтянутый, будешь очень выигрышно смотреться на его фоне.
— Я, признаться, ничего не знаю о нынешнем мэре, надо в интернете что ли найти …
— Не надо, в интернете только та информация, которая выгодна мэру. Даже его фотки и те с фильтрами и под нужным ракурсом. Я пришлю тебе на почту всю информацию о нем. Прям сегодня пришлю!
Со следующего дня мы начали бегать по утрам. Сначала я ныл: «Лучше пристрели!» Потом втянулся.
Про мэра я тоже прочитал. Его звали Артур Берг, да, именно так, без отчества. Было ли это демонстрацией его демократичности, сугубо личным предпочтением или частью медийного имиджа? Интересно, что бы сказал Виктор про человека с таким именем? Берг — «гора» по-немецки. Такой же недосягаемый, сильный и одинокий? Интересно, он из немцев? А может поменял фамилию на более звучную, а сам какой-нибудь Гаврила Сиволапов?