Попала. Влюбилась. В обоих
«Мамо. Я выбрал. Ты — мамо».
— Поздравляю, — сказал Лиран очень серьёзно. — У вас ребёнок. Алименты в этом мире взыскать не с кого, сразу говорю.
Смеялась я, кажется, впервые за неделю.
— А он человеком станет? — спросила я, отсмеявшись и почёсывая урчащего дракончика под челюстью. — Командор ваш вон в человека оборачивается. Драконы, значит, умеют. А этот чего — только летает и в голову болтает?
Лиран вздохнул, и за его лёгкостью проступило что-то грустное.
— Должен бы. Драконы — твари двойные. Высокородные, вроде Веймаров, родятся людьми, а зверь просыпается в них к зрелости, годам к двадцати. А дикие найдёныши вроде этого — наоборот: родятся зверьём, а человека в себе отыскивают позже, и только если растут среди своих, у тёплого огня. Этот рос у забора. Один. — Лиран потрепал Пельменя по складчатому загривку, и тот сыто икнул. — Оттого и застрял ящеркой. Одичал, человечий облик из себя вычеркнул, как ненужное. Он и слов-то людских не знает — кидает их прямо в голову.
— И что, так драконом и останется?
— Может, и вспомнит. — Лиран смотрел, как Пельмень растекается по мне тёплой лужей. — Такие вспоминают. Иногда. Если вдруг находят, ради кого снова стоит стать человеком. — Он усмехнулся. — А то, глядишь, ты его и расколдуешь, мамо.
Я думала, он шутит.
А потом посмотрела через окно во двор — и веселье кончилось.
Через двор, к длинному зданию с воротами — драконник, судя по мордам, торчащим из окон, — вели дракона. Бурого, крупного. Он шёл, спотыкаясь, и с крыльев его сыпалась серая пыль, а по бокам, под шкурой, я видела — вот этими глазами, через стекло и полста метров — как гаснут нити. Пепельная моль жрала его заживо, и никто из идущих рядом людей не видел. Ни-че-го.
— Лиран, — сказала я. — Тот дракон. У него эта дрянь. Как у командора вчера. Только дальше зашло, к груди уже.
Лиран замер с флаконом в руке.
Подошёл. Посмотрел во двор. Потом на меня — долго, внимательно, и всё тепло из его лица ушло куда-то внутрь, а осталась такая сосредоточенность, что мне захотелось спрятаться за Пельменя.
— Вы видите хворь, — сказал он тихо. — Через стену. На расстоянии. Без транса.
— Я не знаю, что я вижу! Нитки какие-то. Серые — плохие, серебряные — хорошие, что тут непонятного?
— Непонятного? — он засмеялся, коротко и без веселья. — Саша. Хворь не видит никто. Пятнадцать лет лучшие целители Конклава пытаются её хотя бы обнаружить до последней стадии. Мы проигрываем войну вслепую... а вы говорите «нитки». — Он взял мою руку и повернул ладонью вверх, осторожно, как что-то бьющееся. — Вы хоть понимаете, что вы такое?
— Понятия не имею, — честно сказала я.
Врать не буду: страшно мне стало не тогда.
Страшно стало ночью. Пельмень сопел у меня в ногах, свернувшись бубликом, луны — обе — лезли в окно, а я лежала и рассматривала собственные руки, потому что после сегодняшнего у меня к ним появились вопросы.
И при двойном лунном свете я увидела.
Нить. Одна-единственная, тоньше паутинки, серебряная с чёрным отливом — такой я ещё не встречала. Она начиналась у меня под запястьем, там, где пульс, уходила через закрытое окно, через двор, мимо драконника — и тянулась, не провисая, к чёрной башне на дальней стене крепости.
К той самой, на которую мне приближаться запретили.
Особым, так сказать, приказом.
Глава 4. Саша
— Если хочешь дожить до обеда, — сказала мне девушка с ножом, — не бери последний блин с той тарелки. Она Гунара. Гунар за последний блин зарезал бы и родную мать, но мать печёт лучше, поэтому он терпит.
Так я познакомилась с Рин.
Утро было моё первое настоящее в Гнездовье — не в лазарете, а в общей трапезной, куда меня выпустили под честное слово Лирана «она никого не заколдует до завтрака». Трапезная оказалась огромной, гулкой, с закопчёнными сводами и длинными столами, за которыми гарнизон ел так, будто крепость осаждают уже неделю.
Рин сидела напротив — худая, жилистая, коротко стриженная, с глазами-щёлочками, которые, кажется, считывали в человеке всё до подкладки. Разведчица. Единственная женщина за столом, если не считать меня и кухарки Гунаровой матери.
— Спасибо за блин, — сказала я. — А то я думала, тут все дружелюбные.
— Тут все голодные. Это не то же самое, но издалека похоже. — Она подвинула ко мне миску каши. — Ешь эту. Своя. За неё никто не режет.
Я ела кашу и осваивала мир по методу «спотыкайся и запоминай». За полчаса я узнала: что драконьеров кормят пять раз в день, потому что летать на голодный желудок — верная дорога навернуться; что вон тот здоровенный рыжий, Гунар, — командир второго крыла и знаменит на всю границу тем, что боится мышей; что крепость Гнездовье стоит тут четыреста лет и за это время ни разу не пала, «а если веришь Ольву — так только потому, что стены сложены на драконьей слюне, которая крепче раствора».
А ещё я узнала, что про командора тут не говорят громко.
Заметила я это не сразу. Просто когда разговор за столом свернул на «чёрное крыло» — так называли башню и людей командора, — голоса сами собой сели на полтона ниже, будто рядом покойник.
— А чего вы шепчете? — спросила я в лоб, потому что деликатность у меня отваливается раньше кофе. — Он что, слышит через стены?
За столом стало тихо. Гунар покосился на дверь.
— Через стены не слышит, — сказал он наконец. — Но лучше не проверять. Ты, девка, у нас человек новый, из-за Грани, тебе простительно. Так что слушай и запоминай: к командору не лезь, вопросов ему не задавай, а если он сказал «нельзя» — значит, нельзя, и не потому, что вредный, а потому, что он лучше нас знает, где горит.
— Он же вроде командир. Командиров как раз спрашивают.
— Не такой командир, — Гунар понизил голос ещё. — Знаешь, за что его на границу услали? Молодой был, лет девятнадцать. У них в роду огонь чёрный — редкий, страшный. И он не удержал. Спалил родовое крыло. Своих спалил, слышь? Родную…
— Гунар, — оборвала Рин. Негромко, но рыжий заткнулся, как будто ему рот прикрыли ладонью.
— Что «Гунар». Ей же лучше знать, с кем дело имеет.
— Ей лучше знать, что сплетни пересказывают только те, кто сам ни разу не горел. — Рин посмотрела на него, и Гунар почему-то нашёл, что каша его крайне интересна. — Никто не был в ту ночь в замке Веймаров. А байку эту тянут пятнадцать лет, обрастает, как днище лодки. Не повторяй, чего не видел.
Я сидела и мотала на ус.
Понимаете, я ведь уже видела его вблизи. Держала за руку — точнее, он меня за руку. Штопала его драконью тушу под лиловым небом. И то, что рассказывал Гунар шёпотом, — про мальчишку девятнадцати лет и чёрный огонь, — вставало у меня перед глазами не страшилкой, а диагнозом. Так рассказывают про пациента, у которого хроника: боль, о которой все знают, но лечить не берётся никто.
Драматическая, как сказал бы Лиран, ирония: я знала об этом человеке больше, чем весь стол, — и меньше, чем хотела.
— А ты чего его защищаешь? — спросила я у Рин, когда стол разошёлся по постам. — Ты вроде не из чёрного крыла.
— Не из чёрного. — Она собирала со стола ножи — свои, чужие, все подряд, привычно, как я собираю инструмент. — Просто я хожу за Грань в дозоры. Одна, по многу дней. И знаешь, что понимаешь там, в темноте? Что человека судят те, кому не пришлось делать его выбор. — Она сунула ножи за голенище, за пояс, ещё куда-то, откуда они у неё, кажется, росли. — Он пятнадцать лет держит эту границу так, что мы спим по ночам. Пусть болтают. Собаки лают — караван спит.
Она пошла к выходу и через плечо бросила:
— Идём. Покажу тебе крепость, пока ты не заблудилась и не забрела в чью-нибудь оружейную. А то знаю я вас, целительниц: суёте нос, куда драконы не летают.
Во дворе она мимоходом кивнула на мою машину — та стояла у стены, приткнувшись мордой к поленнице, целая, только без зеркала. Вокруг вились мальчишки: заглядывали в окна, гладили колёса, спорили, какой зверь мог такое родить.
— Твою железную повозку Ольв запретил разбирать, — сказала Рин. — Говорит, единственная вещь из твоего мира, пусть стоит. Мальчишки уже прозвали её «драконьим яйцом на колёсах». Прижилась. Как и ты, гляди-ка.
Крепость оказалась живой.
Я не в переносном смысле. Гнездовье строили из чёрного камня, который, как объяснила Рин, «дышит»: утром отдаёт ночной холод, к вечеру — дневное тепло, и если приложить ладонь к стене, чувствуешь, как она то остывает, то нагревается, будто у крепости есть пульс. По коридорам гулял сквозняк, который старожилы звали по имени — Сиплый, — и уверяли, что он приносит вести: подул с востока — жди гонца, завернул в трапезную — быть метели.
Рин водила меня по этажам, и я спотыкалась о правила этого мира и запоминала их на ходу. Что драконов нельзя хвалить вслух до заката — сглазишь крыло. Что через порог сначала переступают левой — правая для битвы. Что если тебе поднесли соль на ладони — ты в этом доме гость, и хозяин за тебя головой.
— А хомяк? — спросила я, когда через двор прошмыгнуло нечто.
— Какой хомяк?
— Вон. Толстый. С крыльями.
— А. Это не хомяк. Это твой сын, — невозмутимо сказала Рин. — Весь гарнизон уже в курсе. Пельмень со вчера всем докладывает, что нашёл мамо. Гунар плакал.
«Мамо! — Пельмень спикировал мне на плечи, обмотался вокруг шеи тёплым шарфом и сунул нос за ухо. — Мамо, я тебя обыскался! Меня тут морят голодом!»
— Тебя полчаса назад кормили, я видела.
«Так то полчаса назад. С тех пор во мне образовалась пустота. Философская».
Рин смотрела на нас, и в уголке её губ дрогнуло что-то, что у неё, видимо, заменяло улыбку.
— Знаешь, — сказала она, — я тут третий год, и меня драконы за свою так и не признали. А тебя — за сутки. Молодняк успокаивается, стоит тебе войти. Пельмень назвал мамо. Даже чёрный… — Она осеклась. — Ладно. Не моё дело.
— Договаривай.
— Не договорю. — Она хмыкнула. — Просто скажу так: за четыреста лет эта крепость много кого повидала. Но такую, как ты, — впервые. Ты ей нравишься, Саша. Я чувствую. А крепость, которая тебе рада, — это, знаешь, редко. Обычно она просто терпит.
Мы вышли на верхнюю галерею. Внизу расстилался двор, дальше — стены, дальше — те самые чёрные горы в снегу и лиловая муть на горизонте, где истончалась Грань. Красиво было до обиды.
А на дальней стене, у чёрной башни, стоял он.
Командор. Отсюда — маленький, тёмный, неподвижный. Смотрел на ту же муть, что и я, только он-то знал, что она значит, а я пока лишь училась. Ветер трепал полы его шинели, и он стоял так прямо и так один, что у меня внутри что-то повернулось — не жалостью, чем-то опаснее.
Легенда, значит. Сжёг своих. Пятнадцать лет держит границу и не подпускает никого ближе клинка.
Пациент, подумала я. Крупный. Гордый. С хроникой, которую все знают и лечить не берутся.
— Идём, — сказала Рин, проследив мой взгляд. И добавила — тихо, будто про себя: — Только смотри, целительница. Есть пациенты, которых, пока штопаешь, прирастаешь сама. А отдирать потом — с кожей.
Я не ответила.
Я смотрела на одинокую чёрную фигуру на стене и уже, кажется, прирастала.
Глава 5. Саша
— Куда, дурёха! — рявкнули у меня за спиной. — Он же тебя слизнёт и не заметит!
Так я познакомилась с мастером Ольвом.
Началось всё с того, что Лиран за завтраком объявил: командор милостиво разрешил мне «ограниченное перемещение в сопровождении». Перевожу с драконьего казённого: гулять можно, но с конвоем и не везде.
— А драконник? — спросила я сразу.
— А что драконник?
— Там бурый. Которого вчера привели. У него хворь у самой груди, я же говорила. Я хочу посмотреть.
— Саша, — Лиран потёр переносицу жестом человека, который уже понял, что проиграл, но ещё держит лицо. — Драконник вам запрещён отдельным пунктом.
— А если со старшим целителем? В медицинских целях? Для протокола: консилиум.
«Мамо хитрая, — одобрительно сказал Пельмень, доедая мой хлеб. — Мамо, а я тоже консилиум».
Двор мы перебежали, вжав головы: с гор тянул стылый ветер, лужи у колодца уже прихватило ледком, он хрустел под сапогами. А вот драконник встретил теплом — густым, звериным, живым: длинный, как вокзал, гулкий, пахнущий сеном, серой и зверем, нагретый дыханием сотни драконов так, что с порога отпускало озябшие плечи. Морды поворачивались нам вслед: любопытные, сонные, надменные. У дальнего стойла копошился старик — широкий, как шкаф, с бородой в мелких косицах и руками по локоть в мази.
Бурый лежал у него в стойле. За сутки серость доползла до груди: нити гасли одна за другой, тихо, как окна в доме, где ложатся спать навсегда.
Я, собственно, потому и шагнула ближе. А в соседнем стойле оказался молодняк — зелёный подросток размером с автобус, — и его накрыло.
Позже Ольв объяснил: молодые чуют хворь соседей и паникуют, как жеребята при пожаре. А тогда я увидела только, как зелёный взвивается на дыбы, сносит перегородку, и все, кто в проходе — я в том числе, — оказываются в зоне поражения хвоста.
— Куда, дурёха!
А куда — туда. Есть у меня рефлекс, вбитый годами: паникующее животное не пропускают вперёд, его берут. Я нырнула под сломанную жердь, оказалась у зелёного под самой шеей — там, где хвостом не достать, — и заговорила. Ровно. Скучно. По слогам.
— Тихо, маленький. Тихо. Никто не горит. Смотри на меня.
Зелёный смотрел. Глаз бешеный, третье веко дёргается. Я подняла руку и коснулась — там, где у лошадей гортань, а у драконов, как выяснилось, что-то на редкость чувствительное, потому что его передёрнуло всей тушей.
И нити под моей ладонью — живые, серебряные, перепуганные — вдруг легли ровнее.
— Вот так. Дыши. Никто. Не. Горит.
Он задышал. Медленнее, глубже. Опустился на все четыре. Уткнулся носом мне в макушку и шумно, мокро вздохнул — прическе конец.
Сзади было очень тихо. Так тихо, что я услышала, как Ольв говорит вполголоса:
— Сорок лет при драконах. Такое видел один раз. И ту женщину звали...
Договорить он не успел. Потому что зелёного — успокоенного, шёлкового — вдруг снова повело: он дёрнул головой, я не удержалась, и меня мотнуло ему на загривок, как тряпичную куклу. Мир завертелся: балки, сено, чей-то крик...
...и остановился.
Меня держали. Поперёк талии, жёстко, одной рукой — вторая рука незнакомого мне до вчерашнего дня командора лежала на морде зелёного, и зелёный стоял смирно, как первоклассник у директора.
Я висела у командора на предплечье. Ногами не доставая до пола. Сердце колотилось где-то в горле, и не только от полёта, потому что от него шёл жар — сухой, печной, вчерашний, — и пахло грозой.
А ещё между нами что-то щёлкнуло. Честное слово: как статикой, только изнутри. Короткая серебряная искра проскочила от моего запястья к его руке — я видела! — и втянулась ему под перчатку.
Он поставил меня на пол. Отступил на шаг. Быстрее, чем требовалось.
— Вы это видели? — спросила я.
— Что именно?
— Искру!
— Статика, — сказал он. — Сухо. Сено.
Врёт, поняла я. Не знаю как, но — врёт. У него дёрнулась жилка на виске, вот как.
— Кто пустил её в драконник?
Спрашивал он не меня — поверх моей головы, Лирана и Ольва разом. Лиран открыл рот. Ольв вытер руки о фартук и сказал:
— Я пустил. И ещё пущу. У меня бурый догорает, командор, а эта дурёха видит, где горит. Хочешь — арестуй меня. Камеры у нас тёплые, харчи казённые, я согласный.
Секунд пять они смотрели друг на друга. У меня было чёткое ощущение, что эти двое ругаются без слов и по старой привычке.
— Под твою ответственность, — сказал наконец командор. — Днём. В моё отсутствие — не подходить к молодняку.
— А в ваше присутствие? — не удержалась я.
Он повернулся. Посмотрел сверху вниз — на мне до сих пор было сено, боевой видок.
— В моё присутствие, Ветрова, вы будете делать то, что я скажу.
— Мечтайте.
— Я приказываю.
— А я гражданская. И вообще подданная другого государства. Тверская область, если вам интересно.
Ольв издал звук, который у людей его комплекции сходит за смешок. Командор медленно втянул воздух. Жилка на виске уже не дёргалась — она отбивала строевой шаг.
— Лазарет. Драконник. Двор до заката, — отчеканил он. — Всё. К чёрному крылу не подходить. Особенно ко мне.
Развернулся и вышел — шинель хлопнула, как крыло.
— Слыхала? — Ольв поскрёб бороду. — «Особенно ко мне». Сорок лет живу — впервые слышу, чтоб этот приказывал себя бояться. Обычно само выходит.
Я смотрела командору вслед и думала две мысли.
Первая: да больно надо.
Вторая была про то, что нить — та самая, серебряная с чёрным отливом, — тянулась теперь от моего запястья ровно туда, куда он ушёл. И стала, кажется, чуть толще.
Глава 6. Лиран
— Не моргайте, — сказал я. — Смотрите в кристалл.
— А если моргну, он взорвётся?
— Нет, просто я собьюсь со счёта, и придётся начинать сначала, а у вас от этого кристалла уже глаза как у Пельменя перед ужином.
Она засмеялась и, конечно, моргнула.
Начали сначала.
Я целитель, у меня хорошие руки и, говорят, лёгкий характер. За двенадцать лет службы я научился не выдавать лицом ничего: ни когда под моими ладонями уходит дракон, ни когда приходится врать вдове, что «он не мучился». Полезный навык.
Он трещал по швам третий день.
Смотрите сами. Тест на чувствительность к нитям: норма целителя — увидеть жгут жизненной силы с ладони, в трансе, после подготовки. Сильный целитель видит с локтя. Я, любимец академии, вижу с двух шагов, если пациент при смерти и нити кричат.
Александра Ветрова видела нити через двор. Через каменную стену. Без транса, без подготовки, жуя булку.
— Так, а теперь скажите, что с этим, — я подвёл её к клетке с грызуном-пищухой, у которого была перевязана лапа. Под повязкой — ничего: лапа здоровая, повязка для отвода глаз. Стандартная проверка на шарлатанство.
— С ним всё нормально, — она пожала плечами. — Повязку намотали зачем-то на здоровую. А вот тут, — она ткнула пальцем в соседнюю клетку, где сидела вторая пищуха, без всяких повязок, — сердце барахлит. Нить над грудиной совсем тусклая. Вы разве не видите?
Не вижу, Саша. Никто не видит. Пищуху с больным сердцем я отобрал вчера из десятка — по одышке и синюшным дёснам, инструментально, как учили.
— Лиран, вы чего зависли?
— Любуюсь, — честно сказал я. — Профессионально.
Она фыркнула. Когда она фыркает, у неё морщится нос — и вот на этом месте мне, старшему целителю крепости, следовало бы выписать самому себе успокоительное.
Потому что я знаю эту дорожку. Хожено.
Двенадцать лет назад я тоже смотрел на женщину и думал: вот оно. Метка истинности горела у меня на запястье, как награда, — мальчишка, я верил, что метка что-то гарантирует. Ансу извинилась. Ей было жаль — искренне, вот что самое смешное. «Ты замечательный, Лиран. С тобой спокойно. Но с ним я живая». Его звали Горм, он летал в передовом крыле и погиб через четыре года, и она не пожалела ни разу, вот что второе самое смешное.
Метку я свёл. Больно, кстати. Целители любят говорить пациентам «будет немного неприятно» — так вот, это была ложь и в тот раз.
С тех пор я знаю про себя главное: таких, как я, любят как лекарство. Пока болит. Я с этим знанием неплохо устроился: лечу, шучу, пеку яблоки в меду для всего лазарета, и все невесты гарнизона зовут меня «наш Лиран» с той особой тёплой интонацией, с какой говорят о комнатной печке.
И тут — она. Которая смотрит на мои руки во время работы так, как не смотрела ни одна. Которая спорит со мной о методиках, подумать только. Которая вчера уснула в лазарете над атласом драконьей анатомии, и я сорок минут не мог заставить себя её разбудить, а Пельмень лежал у неё в ногах и смотрел на меня понимающе, как старый сводник.
«Ты втюрился, — сообщил он мне позавчера с прямотой существа, которое ест шесть раз в день. — От тебя пахнет как от яблок в меду».
— Ешь, — сказал я ему тогда, — и не разбрасывайся диагнозами.
Проблема не в том, что я втюрился. В моём возрасте это делается тихо и никому не мешает.
Проблема в том, что я видел двор. Позавчера, из окна. Видел, как командор снимает её с драконьего загривка, и видел искру — настоящую, серебряную, каких не бывает от сена.
Есть вещи, которые целитель обязан доложить. Искра истинности между командором и заклинательницей — это, простите, не личная жизнь, это стратегический фактор.
Я не доложил.
Я, старший целитель Лиран Тейс, посмотрел на искру, от которой у любого посвящённого встали бы дыбом волосы, и сказал себе: показалось. Сухо. Сено.
Один раз в жизни можно и мне. Так ведь?
— Лиран, — Саша щёлкнула пальцами у меня перед носом. — Вы сегодня какой-то варёный. Итак, я сдала ваш экзамен?
— С отличием. Программу целительской академии — семь лет, между прочим, — вы закрыли за три дня. Осталась мелочь: научить вас не выгорать, когда тянете хворь. Ваш фокус с бурым...
— Он же поправляется!
— Он поправляется. А вы после него спали одиннадцать часов, и Пельмень докладывал, что у вас была холодная кожа. Саша, дар — не колодец. Это сосуд. Вычерпаете до дна — треснет. Вместе с вами.
Она посмотрела на свои ладони. Первый раз за три дня — без восторга, а как я смотрю: как на инструмент, у которого есть предел прочности.
— И что делать?
— Учиться. У меня, пока не приехали... — я осёкся.
— Пока не приехали кто?
Ответить я не успел. Дверь лазарета отворилась без стука — так входит только дознаватель Прест, у которого вместо чувства такта вторая печать в папке.
— Целитель Тейс. Ваш отчёт о даре задержанной. Конклав запрашивает.
— Отчёт в работе, — сказал я ровно. — Данные противоречивы, требуются дополнительные...
— Не трудитесь занижать, — Прест поправил папку. У него было выражение лица человека, сообщающего о заморозках в мае. — Моё донесение ушло третьего дня. С полным описанием инцидента в драконнике.
Он вышел, аккуратно затворив дверь.
— Лиран, — тихо спросила Саша, — что значит «занижать»?
Я смотрел на неё и слышал собственный пульс. Плохой признак: целитель, который слышит собственный пульс, уже не врач, а пациент.
— Это значит, что я хотел выиграть время. И проиграл. Совет знает о вас, Саша. Настоящий Совет, столичный. И судя по срокам — они уже в пути.
Глава 7. Саша
— Он тебя сожрёт, — сказал командор.
— Не сожрёт. Он меня боится больше, чем я его. Просто пока об этом не догадывается.
Мы стояли в дальнем стойле драконника, и между нами бесновался Уголёк — годовалый чёрный дракон, которого хворь ещё не тронула, зато тронула дурь переходного возраста. Он был размером с грузовик, весь на нервах, никого не подпускал, третий день не ел и уже проломил две перегородки. Ольв махнул рукой: «этот дурной, в отца, того тоже год ловили». А командор пришёл сам — потому что чёрных драконов, объяснила мне Рин, в крепости умеет усмирять только он. Кровь.
И вот мы вдвоём. В тесном стойле. С бешеным подростком, который дышит на нас угольным жаром.
— План такой, — сказала я. — Ты держишь его голову. Я захожу сбоку и смотрю нити — вдруг там не дурь, а зачаток хвори, тогда всё иначе. Идёт?
— Идёт. Но если он дёрнется — уходишь. Сразу. Без геройства.
— Командор. Мы это уже обсуждали на западной заставе. Геройство у меня врождённое, лечению не поддаётся.
Он посмотрел на меня — тем своим взглядом, в котором лёд поверх чего-то горячего, — и не ответил. Положил ладони на морду Уголька.
И дракончик… нет, не успокоился. Но замер. Как замирает пацан, которого взял за шкирку тот единственный старший, кого он уважает и боится. Уголёк косил бешеным глазом, дрожал всей шкурой, но стоял.
Я зашла сбоку. Нити под его чешуёй горели ровно, серебристо — хвори не было, только паника, спутавшая их в узлы, как гриву в колтуны.
— Дурь, — доложила я. — Чистая, беспримесная дурь. Нити в колтунах от страха. Сейчас расчешем.
Я положила ладонь ему на шею и заговорила. Ровно. Скучно. По слогам.
— Тихо, маленький. Никто не горит. Ты просто вырос и испугался, что мир большой. Бывает. Дыши.
И — вот что странно — заговорила не только я. Рядом, глубоким грудным гулом, заговорил командор. Не словами. Драконьим. Тем низким звуком, от которого у меня в первый полёт потекли слёзы. Он вёл на этом звуке, я — на голосе, и Уголёк между нами двумя обмяк, опустился, ткнулся мордой мне в живот и шумно, обиженно засопел.
— Во-о-от, — выдохнула я, распутывая последний узел нитей. — Умница. Теперь есть будешь?
Уголёк, не поднимая головы, показал, что будет: сгрёб языком полкормушки.
Я подняла глаза — и обнаружила, что командор смотрит не на дракона.
На меня.
И мы стояли очень близко — стойло тесное, дракон только что нас, считай, сдвинул лбами, — так близко, что я видела, как в золоте по краю его зрачка что-то плавится. От него шёл жар, сухой, печной, и пахло грозой, и моя рука всё ещё лежала на тёплой шкуре Уголька, а его рука — рядом, в сантиметре, и между нашими руками, я видела, набирала силу та серебряная искра.