Попала. Влюбилась. В обоих

Глава 8. Саша

Магистр Корвен вошёл в зал так, как входит зима: без спешки и без вариантов.

Высокий, сухой, в сером с серебром. Лицо породистое и усталое, глаза внимательные, голос — мягкий, поставленный, каким хорошо читать сказки и оглашать приговоры.

Он мне почти понравился. Первые минуты полторы.

— Александра, — он не спрашивал, он сверялся. — Дитя из-за Грани. Садитесь. Разговор у нас долгий, а в ногах, как говорят у вас, правды нет.

Зал совета крепости: длинный стол, знамёна по стенам, окна в морозных папоротниках — за ночь их затянуло инеем изнутри, и утренний свет входил в зал мутный, ледяной. За столом — Корвен со свитой из трёх магов, Прест с папкой, Лиран, Ольв (пришёл без приглашения и встал у двери с видом мебели, которую не сдвинуть), и командор.

Командор стоял у окна. На меня не смотрел. Совсем. С той старательностью, с какой не смотрят на солнце.

— Покажите, — сказал Корвен.

Показывали на Ржавом — так я про себя звала бурого. Его вывели во двор под окнами; я положила руки, вытянула ещё горсть пепельных нитей — их стало меньше, он шёл на поправку. Маги из свиты держали над нами какие-то рамки, рамки трещали. По лицам свиты я поняла: трещать они не должны. Во всяком случае — не так.

— Феноменально, — сказал Корвен без выражения. — Скажите, дитя, что вы чувствуете, когда тянете хворь?

— Что она чужая, — я вытерла ладони о штаны. — Что ей тут не место. Как заноза, только длинная.

— А если я скажу вам, что «занозе» этой двести лет? Что мы зовём её пепельной хворью, что она приходит из-за Грани, что за последние пятнадцать лет она сожрала треть драконьих крыльев державы — и что ни один целитель, ни один магистр, ни я сам не способны даже увидеть её раньше последней стадии?

Он подошёл ближе. От него пахло бумагой и холодной мятой.

— И что через пятьдесят семь дней луны сойдутся, Грань истончится до предела, и из Изнанки хлынет столько этой дряни, что вопрос «увидеть» перестанет быть актуальным. Это называется Излом, дитя. Прошлый был двести лет назад. Тогда у державы была заклинательница. Ныне — есть вы.

Тишина в зале стояла такая, что я слышала, как во дворе Ржавый хрупает сеном.

— И что вы от меня хотите? — спросила я. — Учиться я готова, лечить готова...

— Похвально. Но лечить — это ложка против потопа. Совет готовит ритуал запечатывания Грани. Для ритуала нужен якорь — проводник, способный держать нити. Двести лет назад якорем стал мой предшественник. Грань выдержала. Держава живёт.

— Отлично. Где записываться?

— Саша, — сказал Лиран. Одно слово, а прозвучало как «не надо».

Корвен улыбнулся — тонко, одобрительно, как учитель понятливой ученице.

— Подробности обсудим в столице. Я забираю вас с собой, дитя. Завтра, самое позднее послезавтра...

— Нет.

Голос от окна. Негромкий. Командор даже не повернулся — говорил, глядя во двор.

— Простите, командор?

— Задержанная Ветрова арестована за незаконное пересечение Грани. Дознание не завершено. До завершения она находится под стражей пограничного гарнизона. Устав приграничья, раздел третий: юрисдикция крепости не передаётся гражданским властям до снятия обвинений.

— Обвинений, — повторил Корвен с удовольствием. — Вы предлагаете мне поверить, что вы держите заклинательницу в крепости... по обвинению?

— Я предлагаю вам перечитать устав.

— Устав писан до её рождения.

— Устав писан кровью, магистр. Как всё хорошее в приграничье.

Они смотрели друг на друга через зал. Воздух между ними можно было мазать на хлеб.

— Что ж, — Корвен первым отвёл взгляд, и я почему-то поняла: не проиграл — отложил. — Формальности так формальности. Конклав направит запрос, стража ответит, бумаги походят по инстанциям... недели две, я полагаю. Ровно до Излома останется чуть больше месяца. Надеюсь, командор, вы понимаете, чем рискуете.

— Я в приграничье пятнадцать лет. Я единственный тут, кто понимает, чем рискует.

Корвен пошёл к дверям. Свита снялась за ним, как стая за вожаком. У самого выхода он обернулся — и посмотрел на меня. Внимательно. Тепло, почти по-отечески.

— Учитесь, дитя. Набирайтесь сил. Они понадобятся державе.

И уже в дверях, ни к кому не обращаясь:

— Последняя заклинательница тоже думала, что её берегут.

Дверь закрылась мягко, без стука. Так закрывают крышку.

Я стояла посреди зала и смотрела на свои руки. Хорошие руки, рабочие. Ими я принимала телят и штопала драконов.

«Якорь», — сказал он. И все в этом зале, кроме меня, знали про это слово что-то ещё. Я поняла это по тому, как Лиран смотрел в пол. Как Ольв жевал губами. Как командор так и не отвернулся от окна — только пальцы его на подоконнике побелели.

— Так, — сказала я. — Кто-нибудь объяснит мне, что случилось с предыдущим якорем?

Молчание.

— Он умер, да?

— Он сгорел, — сказал командор, не оборачиваясь. — Якорь всегда сгорает. Это и есть ритуал.

Глава 9. Саша

— Нет, вы попробуйте, попробуйте! — Лиран пихал мне через стол миску. — Это яблоки в меду с той горькой травкой, которую вы вчера обозвали «биологически активной добавкой». Ешьте и признавайте, что вы неправы.

— Я никогда не признаю, что я неправа. Это против моей религии.

— А какая у вас религия?

— Ветеринарная. Главная заповедь: пациент врёт, симптомы не врут.

Мы сидели в его каморке при лазарете — тесной, тёплой, заваленной пучками трав и книгами так, что книги жили уже на полу отдельной колонией. Третий вечер подряд. Днём — учёба и Ольв, вечером — вот это: яблоки, чай, споры ни о чём, от которых у меня внутри что-то отогревалось, как отмороженные пальцы у печки. Больно и хорошо.

С Лираном было легко. Понимаете? Просто легко. Не надо было держать спину, следить за словами, гадать, что он на самом деле думает. Он думал ровно то, что говорил, и говорил приятные вещи, и смеялся моим шуткам, и от него шло это его целительское тепло, физически, на пару градусов.

За полгода до попадания я забыла, что так бывает. С Игорем последний год я всё делала правильно и всё равно оказалась «удобной». А тут ничего не делаешь — и тебе рады.

Опасная это штука, между прочим. Когда тебе просто рады.

— Пельмень, не смей, — сказал Лиран не оборачиваясь.

«Я просто смотрю», — Пельмень завис над миской, как маленький белый коршун.

— Ты «просто смотришь» уже третье яблоко.

«Это второе. Первое было не считается, оно упало».

— Оно упало тебе в рот.

«Рот тоже удивился».

Я смеялась, и в этот момент дверь без стука открылась.

Леди Иветта не входила в помещения. Она их посещала. Высокая, гладкая, в дорожном платье цвета вина, с лицом красивым и неподвижным, как у статуи, которой некому улыбаться. Она обвела каморку взглядом — травы, книги, я с сеном в волосах, — и взгляд этот аккуратно расставил всё по местам, а меня положил куда-то на нижнюю полку.

— Целитель Тейс. Мне нужен отвар от мигрени. Дорога была утомительной.

— Разумеется, леди. Присядете?

— Здесь? — Один взгляд на табурет, второй на меня. — Нет.

Она рассматривала меня в открытую, как рассматривают лошадь на ярмарке — по статям, без стеснения, потому что лошадь же не человек.

— Так вот вы какая, — сказала она. — Знаменитая находка из-за Грани. А в донесениях писали — заклинательница. Я почему-то представляла... иначе.

— Величественнее? — подсказала я. — Мне тоже жаль. Вживую я меньше.

— Проще, — она улыбнулась одними губами. — Я представляла проще. И ошиблась только в одну сторону.

Я хотела ответить что-нибудь про то, что простота — это когда одну и ту же гадость говорят красивыми словами, но Лиран уже совал ей флакон, всем телом задвигая меня за спину, — беззлобно, привычно, как задвигают ребёнка от края.

— Отвар, леди. Три капли на ночь. И постарайтесь не волноваться, мигрень любит тех, кто держит всё под контролем.

— Спасибо, целитель. Хоть кто-то здесь знает своё место.

Она ушла — не хлопнув дверью, а прикрыв её мягко, что было почему-то обиднее.

— Кто это? — спросила я.

Лиран помолчал. Впервые за три вечера — помолчал прежде, чем ответить.

— Леди Иветта ар-Соль. Из старого рода. Приехала... по семейному делу.

— По какому?

— По брачному, Саша.

Что-то во мне — маленькое, глупое, о существовании чего я предпочитала не знать, — неприятно ёкнуло.

— Она чья-то невеста?

— Считается невестой командора, — сказал Лиран очень ровно, разглядывая свои яблоки. — По сговору родов. Веймары угасают, ар-Соль угасают, два угасающих рода — это, знаете, готовая арифметика. Свадьбы нет. Помолвки, строго говоря, тоже нет. Есть договорённость дедов и её большое желание превратить договорённость в договор.

— А его желание?

— А его желания в этой арифметике никто не спрашивал. Как обычно.

Я взяла яблоко. Прожевала. Оно вдруг стало не таким сладким.

— Мне-то что, — сказала я. — Мне до его матримониальной арифметики дела нет. Я тут проездом. Меня вон в столицу собираются на дрова пустить.

— На дрова я вас не отдам, — сказал Лиран. Тихо и без улыбки. — Слышите? Никакого якоря. Я найду другой способ. Даже если для этого придётся всю жизнь спорить с вами о методиках.

Он поднял глаза, и в них было столько тепла, что я испугалась. По-настоящему. Потому что от этого тепла хотелось остаться, а оставаться мне было нельзя — ни в этом мире, ни в этой каморке, ни в этих глазах.

Я встала первой. Всегда встаю первой.

— Пойду, Пельмень заждался. Спасибо за яблоки.

Во дворе было темно и морозно, над башнями стыла лиловая луна. Пельмень семенил рядом, сыто икая.

«Мамо, — сказал он, задрав ко мне морду. — А почему командор нюхает твою куртку?»

Я остановилась.

— Что?

«Твою старую куртку. Которая на верёвке сушится. Он приходит ночью и нюхает. Каждую ночь. Я думал, ты знаешь. Он смешной. Стоит и дышит».

Глава 10. Саша

— Не смотрите вниз, — сказал Лиран. — Крыша высокая, а вы после дня на ногах.

— Я не боюсь высоты. Я боюсь падать. Это, между прочим, разные фобии, я как медик уточняю.

Мы сидели на крыше лазарета — плоской, за вечер выстывшей до звонкости, с бортиком по краю. К ночи подмораживало не на шутку: дыхание шло паром, камень под ладонью обжигал холодом, и я куталась в притащенное Лираном одеяло, грея руки о флягу с чем-то травяным и горячим. Мы смотрели, как над крепостью зажигаются звёзды — чужие, не мои, но красивые до обиды, и такие ясные, какие бывают только в мороз.

Я приходила сюда третий вечер. Здесь не было ни Иветты с её взглядами, ни Преста с его папкой, ни командора, который «особенно ко мне не подходить». Здесь были звёзды, тепло и человек, с которым можно молчать.

— Саша, — сказал Лиран. — Можно нескромный вопрос?

— Валяйте. Скромные скучные.

— Вы всё время говорите про «удобную». Про Игоря вашего — «ушёл к удобной». Про отца — вскользь, но тоже. Кто вас так... — он подбирал слово бережно, как берут осколок, — ...кто вбил вам в голову, что вас можно только за удобство?

Я молчала. Звёзды кололись.

Знаете, есть вещи, которые не рассказываешь, потому что, пока молчишь, их вроде и нет. А скажешь вслух — и они оживают, встают в полный рост, и ты снова маленькая.

Но было темно. И тепло. И Лиран не смотрел на меня — смотрел на звёзды, давая мне возможность говорить в никуда.

— Мне было девять, — сказала я. — Отец уходил. Собирал сумку в коридоре, а я сидела на кухне и не выходила, потому что думала: если не выйду, то это не по-настоящему. Детская логика. И он зашёл попрощаться. И я спросила — знаете, как дети спрашивают, в лоб: «Пап, а почему ты уходишь к тёте Оле, а не к нам?» А он присел на корточки, посмотрел мне в глаза — по-доброму, вот что страшно, по-доброму — и сказал: «Понимаешь, Санёк, с ней просто проще».

Я замолчала. Во фляге булькнуло — это Лиран сжал её сильнее, чем нужно.

— Мне было девять, — повторила я. — И я запомнила формулу. Проще. Удобнее. Не «люблю её больше», не «разлюбил маму» — а «проще». Как будто семья — это неудобный ботинок, который он снял.

— Саша...

— Подождите, я редко это рассказываю, дайте уж договорю, а то передумаю. — Я вытерла лицо рукавом. Мокро. Когда успело. — А полгода назад Игорь. Мой жених. Три года вместе. И он собирает сумку — прямо как папа, в том же коридоре моей жизни, — и я опять спрашиваю в лоб: «Почему Кристина?» И он говорит... — Я засмеялась, и смех вышел мокрый и некрасивый. — Он говорит: «Ты пойми, Саш. С тобой всё правильно. Ты надёжная, ты удобная. Но с ней я как будто живу, а с тобой как будто дежурю».

Слёзы шли уже не таясь. Я их не вытирала — бесполезно, как в грозу.

— И самое обидное знаете что? Что я с ним действительно дежурила. Три года. Подстраивалась, молчала, была хорошей. Гладила рубашки, не грузила проблемами, отпускала на рыбалку с улыбкой. Я так старалась быть удобной, чтобы меня не бросили... что стала мебелью. А мебель не жалко бросить, Лиран. Мебель выносят и не оборачиваются.

Он не сказал «ну что ты, ты не мебель». Не полез обнимать. Он сделал единственно правильную вещь: взял мою руку — просто взял в свои тёплые ладони, как берут замёрзшего птенца, — и держал.

— Знаете, что я вам скажу как целитель, — проговорил он тихо. — Удобство — это не то, за что уходят. Это то, чем оправдываются те, кто уходит, потому что «я разлюбил» звучит стыдно, а «с ней проще» — как будто и не виноват. Ваш отец сбежал от себя, а свалил на вас. И Игорь ваш. Они не вас бросили, Саша. Они себя не потянули. А вы — вы такая, что рядом с вами надо быть живым. А живым быть страшно. Вот и вся ваша «удобность».

Я плакала. По-настоящему, некрасиво, взахлёб — первый раз за полгода, потому что все эти полгода я была сильной и держала лицо, а тут вдруг отпустило.

И Лиран смотрел на меня — заплаканную, с красным носом, — так, будто я и в этом виде была лучшим, что случилось с его лазаретом.

Он наклонился. Медленно. Спрашивая глазами.

И я, кажется, не отстранилась. Кажется, я даже подалась навстречу — потому что было темно, тепло, и мне так хотелось, чтобы хоть кто-то в этом мире выбрал меня не за удобство...

— Патруль.

Голос из темноты за краем крыши. Ровный, холодный, как ушат.

Командор стоял внизу, во дворе, задрав голову. Лица в темноте не разглядеть. Но по тому, как он стоял — прямой, как натянутый канат, — мне стало ясно: он видел. Всё видел.

— Патруль на западной стене, — повторил он. — Оба. Немедленно.

— Командор, — Лиран поднялся, заслоняя меня, — сейчас не моя смена, и уж точно не смена задержанной...

— Я не спрашивал, чья смена. Я отдал приказ.

Мы спускались молча. Я шла последней и у самой лестницы всё-таки оглянулась.

Он всё ещё стоял. Смотрел вверх, на пустую крышу, где мы только что были. И в темноте я не видела его лица — только руки, сжатые за спиной так, что побелели костяшки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.