Мой кардиохирург. Сердечный ритм

Мой кардиохирург. Сердечный ритм

Екатерина Свет и Таня Белкова

Глава

1

Пятничные сумерки заливали мой кабинет на пятом этаже «Кардио-Сити» сизым свинцом. За широкими панорамными окнами задыхалась в бесконечной пробке осенняя Москва, рассыпая по мокрому асфальту рубиновые огни. А передо мной на дубовом столе лежали тридцать две страницы сводного финансового аудита и страшная выписка из института нейрохирургии. Мой отец, академик Андрей Петрович Лазарев, третью неделю восстанавливался после тяжелого инсульта; после выписки из стационара за ним на даче ухаживала Марфа Васильевна. Еще две недели назад я руководила интервенционными исследованиями в столичном институте, но внезапный удар отца обнажил катастрофу: детище его жизни тонуло в долгах, а векселя на сто двадцать миллионов рублей оказались в руках инвестиционного фонда «Медикал Капитал».

Дверь распахнулась без стука. Игорь Воропаев вошел уверенной хозяйской походкой, бросив на мой стол синюю кожаную папку с золотым тиснением фонда. Его безупречно сшитый серый костюм пах сандалом и холодным, хищным торжеством.

— Ксения Андреевна, добрый вечер. Ваш отец больше никого не спасет, — произнес он, нависая над столом. — Векселя предъявлены к погашению, срок — сорок восемь часов. Либо вы прямо сейчас подписываете цессию и передаете шестой этаж под косметологический центр «Эстетик-Премиум», либо завтра в девять утра здесь работают судебные приставы. И начните с малого: освободите первую гибридную операционную. Через двадцать минут на пандус прибудет кортеж жены девелопера Суходольского на лазерную венэктомию. Ее муж решает вопрос о нашей банковской гарантии.

— Гибридный зал предназначен исключительно для экстренной рентген-хирургии и острых коронарных катастроф, — я поднялась, глядя ему прямо в глаза. Мой темно-синий жакет скрывал напряжение в теле. — Никакой лазерной косметологии в ангиографическом блоке не будет. Заберите бумаги. Моя подпись появится только после официальной ревизии. Охрана, проводите постороннего за турникет.

— Вы играете в смелость, которой у вас нет, — искривил губы Воропаев. — Счета клиники уже заблокированы по требованию обеспечения иска. У вас ноль рублей на расходники. Посмотрим, как вы запоете через полчаса.

Он развернулся на каблуках и вышел. Схватив планшет и служебный бейдж с магнитной полосой генерального директора, я бросилась в финансовую службу. Финдиректор Инна Кострова в шелковой блузке цвета слоновой кости нервно перебирала связку электронных токенов на шее, спешно захлопнув крышку ноутбука.

— Почему заблокированы счета экстренной хирургии, Инна Сергеевна? — я положила ладонь на ее стол. — Нам нужно подтвердить клиринговый платеж по лизингу ангиографа.

— Сбой в казначействе, Ксения Андреевна, — защебетала она с фальшивым сочувствием, пряча глаза. — Ошибка межбанковского шлюза, ордера зависли до понедельника.

— Сбой не генерирует код банковского инкассо ноль сорок ноль один ноль шестьдесят, — я развернула к ней экран планшета с резервным протоколом транзакций. — Вы лично отозвали платежные поручения двадцать минут назад и перевели аванс клинике Воропаева «Эстетик-Премиум» под видом субаренды оборудования. Вы работаете на рейдеров, Инна. Ваше право первой подписи аннулировано моим директорским акцептом. Сдайте Рутокен и покиньте клинику.

Кострова побелела, но ответить не успела: тишину здания разорвал яростный вой сирены реанимобиля. Звук нарастал с такой силой, что задрожали стеклопакеты. Я сорвала белый халат с вешалки и выбежала к лифтам.

На первом этаже двери приемного покоя распахнулись от удара каталки Stryker. Двое фельдшеров медицины катастроф влетели в холл, толкая носилки вперед. На носилках метался мужчина лет сорока пяти в рабочей куртке. Его лицо было пепельно-серым, лоб блестел от липкого холодного пота, губы отливали мертвенной синевой, а из груди вырывались влажные клокочущие хрипы.

— Кардиогенный шок! — кричал фельдшер, сжимая мешок Амбу. — Острый трансмуральный инфаркт, окклюзия ствола левой коронарной артерии! За рулем фуры на кольцевой прихватило! Давление шестьдесят на тридцать, сатурация семьдесят два, отек легких! Городская не довезет, он умрет в пути! У вас единственный работающий ангиограф в округе!

Начальник охраны фонда попытался преградить путь, но я буквально выдернула носилки из-под его руки:

— В первый рентген-зал! На третий этаж! Лифт на ручное управление! Я беру пациента под личную ответственность!

На третьем этаже перед ярко-красной демаркационной чертой санпропускника нам преградил путь заведующий отделением РХМДЛ Богдан Северский. Высокий, широкоплечий, в графитовом хирургическом костюме и свинцовом фартуке, он смерил меня ледяным взглядом:

— Стоять. За красную черту в уличной одежде нельзя никому. Кабинетным чиновницам здесь не место. Кто позволил подавать шокового больного без согласования со мной?

— Перед вами врач-кардиолог и интервенционный хирург, доктор, — я скинула туфли у порога, шагнула в бахилы и достала удостоверение врача. — Пациент Михаил Седов, сорок пять лет. Ствол закрывается прямо сейчас. Вы оперируете или мне самой вставать к столу?

Северский смерил меня долгим оценивающим взглядом. Его губы искривила едкая усмешка:

— Смелая девочка. Посмотрим, не вывернет ли вас при первой фибрилляции. Мойтесь. Если не боитесь запаха горелой плоти.

В шлюзовой предоперационной вода с гулом хлестала из смесителей. Запах хлоргексидина и мыла ударил в ноздри, возвращая забытое чувство хирургической мобилизации. Мы яростно намыливали предплечья жесткими щетками.

— Ваш отец врал нам полгода, — глухо бросил Богдан сквозь шум воды. — Брал кредиты Воропаева под залог патентов на наши клапаны. Теперь его разбил инсульт, а нам оставил пепелище. Вы приехали распродать клинику подороже?

Боль за отца обожгла горло, но я не отвела взгляда:

— Отец брал деньги три года назад, чтобы выкупить ваше отделение из-под списания, когда вас хотели закрыть за перерасход квот! А инсульт случился в кабинете Воропаева, когда тот требовал закрыть детскую кардиохирургию. Я здесь не продавать, Северский, а переломать Воропаеву зубы. Локти вверх, доктор, нас ждет больной!

Северский замер, желваки на его челюсти напряглись. В этот миг в шлюз вбежала старшая медсестра Полина Власова:

— Богдан Алексеевич! Охрана фонда вместе с Костровой полчаса назад опечатала расходную комнату! Шкафы со стентами и микропроводниками заклеены пломбами аудита!

— Что?! — рявкнул Северский. — У меня больной на столе!

Я выскочила в коридор, сорвала с противопожарного щита аварийный молоток со стальным бойком и с размаху ударила по армированному стеклу шкафа резерва. Звон разбитого стекла огласил этаж, осколки брызнули под ноги.

— Статья тридцать девятая УК РФ — крайняя необходимость! Вся ответственность на мне! — выкрикнула я, распахивая дверцу к встроенному сейфу Promet.

Его биометрический сенсор мигал красным, требуя отпечаток основателя клиники.

— Сейф закодирован на Андрея Петровича! Мы не откроем его! — крикнул Богдан.

— Откроем, — пальцы быстро легли на клавиатуру аварийного ввода. — Ноль четыре... одиннадцать... девяносто восемь. Дата первой совместной операции отца и мамы в Бакулева.

Я прижала палец к сканеру родственного допуска. Ригели тихо щелкнули, дверца отошла. На полке в прозрачном боксе лежал сертифицированный кобальт-хромовый стент Xience Sierra 2.75x28 мм с эверолимусом. Рядом покоились экспериментальные магниевые скаффолды Magmaris — неприкосновенный резерв лаборатории.

— Он вбил твой профиль в систему допуска?.. Знал, что вернешься, — выдохнул Богдан.

— Хватит лирики. До необратимого некроза миокарда четыре минуты. За стол!

* * *

Едва стент оказался в руках Полины, на стене вспыхнул оранжевый индикатор тревоги: ангиографическая система Siemens Artis zee в первом рентген-зале выдала ошибку синхронизации сервоприводов C-дуги, а по центральной кислородной магистрали упало давление.

— Серверная глушит каналы! — крикнул анестезиолог Марк Гуревич из шлюза. — Давление газов падает, аппаратура виснет!

— Богдан, начинайте сосудистый доступ через правую лучевую артерию, я разберусь с узлами за три минуты! — крикнула я, перехватывая ключ-допуск от технических помещений.

Я помчалась по пожарной лестнице в цокольный этаж. В коридоре путь к диспетчерской перекрыл начальник службы безопасности фонда ЧОП «Титан» Рябов, положив руку на кобуру:

— Вход закрыт, гражданка Лазарева. Идет ревизия оборудования. Распоряжение Воропаева.

— Вы находитесь на территории стационара при проведении реанимации, — я поднесла смартфон с включенной камерой и удостоверением эксперта Росздравнадзора к его лицу. — Ведется видеофиксация преступления по статье двести пятнадцать точка один УК РФ — приведение в негодность объектов жизнеобеспечения с угрозой гибели человека. Запись транслируется дежурному прокурору. Если не отойдете через три секунды, пойдете под суд как соучастник умышленного убийства. Шаг назад!

Рябов сглотнул и молча сделал шаг в сторону.

Я толкнула бронированную дверь. В серверной стоял гул кондиционеров и мерцали огни стоек Supermicro. За терминалом сидел наемный сисадмин фонда Ковалев, лихорадочно колотя по клавишам: на мониторе бежали строки терминала Linux — выполнялся скрипт остановки драйвера инжектора контраста Medrad Avanta. Они хотели отключить подачу контраста прямо во время коронарографии!

Я подскочила к распределительному коммутатору Cisco и одним рывком выдернула синий патч-корд локального сетевого шлюза. Строки терминала захлебнулись ошибкой таймаута.

— Вон отсюда, пока я не оформила конвой! — отрезала я. Ковалев пулей вылетел за дверь.

Сев за консоль, я открыла архив PACS. Нужны были точные КТ-сканы коронаров Седова: без них Северский пойдет вслепую и распорет артерию. Но база требовала 256-битный PGP-ключ, заблокированный Костровой.

Папа создал запасной шлюз через Военно-медицинскую академию. Я ввела в строку адрес удаленного кластера кафедры кардиологии ВМА и свой студенческий логин ординатора. Система замерла на миг... и зажглась зеленым окном доступа. Через сорок секунд трехмерная реконструкция коронарного дерева Седова была отправлена на монитор рентген-зала. На экране проступила анатомия катастрофы: окклюзия устья ПМЖВ на 99% и спиральный разворот артерии под сорок пять градусов вниз, замурованный в каменистый кальцинат!

В этот момент за перегородкой диспетчерской зашипел сброс давления.

Я выбежала к кислородной рампе. Главный инженер Григорий Иванович — Петрович — в промасленном комбинезоне с тревогой сжимал разводной ключ:

— Ксения Андреевна! Резервный клапан закис! Мембрана редуктора не поверялась три месяца, если сорвет под нагрузкой — разнесет узел, оперблок останется без кислорода! Я не имею права пускать газ без акта поверки!

— Петрович, слушай меня! — я выхватила из укладки калибровочный манометр и прижала к штуцеру. Цифровой дисплей показал стабильные 4.2 бара с тройным запасом прочности. — Давление в норме! Я оформляю распоряжение по ГОСТу экстренной полевой хирургии прямо сейчас под свою врачебную лицензию!

Несмываемым маркером прямо на латунном кожухе редуктора я размашисто вывела: «Пуск разрешен по жизненным показаниям. Гендиректор Лазарева К.А. 19:42».

— Срывай вентиль, Петрович! Это приказ!

Петрович навалился тяжелым стальным ключом на закисший маховик. С металлическим хрустом сорвалась окалина, и по медным магистралям с мощным гулом устремился чистый кислород. Стрелка манометра на стене взлетела в зеленую зону.

Лифты стояли заблокированными пожарной тревогой. Сжимая распечатку КТ-сканирования, я взлетала по бетонным ступеням пожарной лестницы на третий этаж, перешагивая через две ступени. Легкие жгло, связки бедер ныли, но адреналин заглушал усталость.

На площадке оперблока я влетела в экспресс-лабораторию. Лаборантка в растерянности держала капилляр с темно-вишневой кровью:

— База висит, штрихкода нет...

— Плевать на базу! — я выхватила капилляр, вставила в картридж анализатора Radiometer и приложила свой директорский бейдж. Через пятнадцать секунд прибор выплюнул чек термобумаги.

Я глянула на цифры: лактат — 6.8 ммоль/л, pH — 7.18. Тяжелейший декомпенсированный ацидоз, миокард задыхается в огне ишемии. Счет шел на секунды. С чеком анализа в руке я влетела в шлюз операционной.

Глава

2

В операционной стоял тяжелый гул высоковольтных генераторов и резкий запах озона. На столе Михаил Седов судорожно хрипел под простынями. Монитор слежения чертил уродливые зубцы тахикардии с чудовищной элевацией сегмента ST.

— Давление сорок на ноль! — хрипел в микрофон Гуревич, не отрывая взгляда от монитора. — Сердце останавливается! Набираю дофамин!

— Отставить дофамин, Марк! — крикнула я, на ходу натягивая тяжелый свинцовый фартук и защитный воротник. Тяжесть брони привычно вдавила плечи, заставив выпрямить спину. — Посмотри на лактат — шесть и восемь! Миокард оглушен! Бета-стимуляция вызовет разрыв зоны некроза! Ставь болюс левосимендана и титруй норадреналин! Мы разгрузим левый желудочек и дадим Богдану время на проводник!

Гуревич мгновенно перенастроил инфузомат.

Северский уже установил интродьюсер в правую лучевую артерию и завел катетер Judkins Left в корень аорты. Его пальцы в темных перчатках работали с виртуозной точностью.

— Ксения, на консоль! Проекция Spider view! — бросил он, не поворачивая головы.

Я встала за свинцовое стекло пультовой, положив пальцы на джойстики C-дуги:

— Даю проекцию LAO Cranial тридцать на тридцать!

Дуга бесшумно повернулась над грудью пациента.

— Контраст! — скомандовал Богдан.

Полина нажала педаль. На мониторе темной вспышкой проявился ствол левой коронарной артерии, обрывающийся культей. Тотальная окклюзия передней межжелудочковой артерии.

Богдан повел коронарный проводник 0.014 дюйма. Серебристая нить подошла к окклюзии и согнулась дугой, упершись в кальцинированный вал. Кончик опасно соскользнул в стенку сосуда, выпячивая наружный контур.

— Там монолит, — сквозь зубы выдохнул Богдан. — Нужен жесткий проводник Miracle! Двенадцатый Miracle на стол!

— Стой, Богдан! — крикнула я в микрофон интеркома. — Miracle пробьет артерию! На КТ за кальцием идет спиральный разворот русла на сорок пять градусов вниз! Возьми Fielder XT с полимерным кончиком, изогни кончик формирующей иглой ровно на шестьдесят градусов на один миллиметр и обойди кальций по малой кривизне!

Северский замер на долю секунды. Его глаза над маской сузились, встретившись с моим взглядом через свинцовое стекло. Он отбросил жесткий проводник:

— Fielder XT! Иглу!

Его пальцы ювелирно сформировали кончик микропроводника. Секунда — и нить вошла в просвет катетера. На экране Barco сверхвысокой четкости было видно, как эластичный полимерный кончик нащупал микроскопическую щель, мягко проскользнул сквозь тромботические массы и вышел в свободное дистальное русло.

— Прошел окклюзию! — выдохнул Гуревич.

Но в тот же миг звуковой сигнал монитора сорвался в сплошной, пронзительный вой. Кривая ЭКГ рассыпалась хаотичным частоколом фибрилляции желудочков.

— Фибрилляция! — заорал Гуревич. — Остановка кровообращения! Давление ноль!

Клиническая смерть. Секундомер отсчитывал секунды шестой минуты.

— Непрямой массаж сдвинет катетер и срежет ствол! — рявкнул Богдан. — Ксения — дефибриллятор!

Я выскочила из пультовой, сорвав стерильные рукоятки дефибриллятора Zoll:

— Всем от стола! Разряд двести джоулей!

Я вдавила металлические электроды в правую подключичную область и верхушку сердца Михаила, навалившись всем весом:

— Разряд!

Глухой удар тока подбросил тело мужчины на простынях. Но на мониторе по-прежнему бесновалась мелковолновая фибрилляция.

— Триста шестьдесят! Повторный набор!

Прибор взвыл, набирая мощность... и вдруг щелкнул, выбросив на дисплей кроваво-красную строчку: «Error 08: Charge Fault». Конденсатор сбросил заряд из-за перепада напряжения в сети!

Двадцати секунд на перезагрузку аппарата не было. Седов уходил в небытие.

В голове вспыхнул голос отца: «Если техника предает тебя, Ксения, у тебя остаются твои руки и физика».

Я отбросила электроды, сжала правый кулак и с высоты двадцати сантиметров нанесла выверенный прекордиальный удар основанием кулака точно по нижней трети грудины. Металлический каркас операционного стола загудел от отдачи.

В операционной повисла леденящая тишина. Изолиния натянулась струной... и вдруг плавно изогнулась вверх. Зубец P. За ним — высокий, острый, победный зубец R!

Пик... Пик... Пик...

— Есть ритм! — сорвал голос Гуревич. — Синусовый! Пульс пятьдесят два, давление семьдесят на сорок!

Богдан тяжело выдохнул, смахивая пот со лба:

— Ты сумасшедшая, Лазарева... Полина, стент Xience Sierra! Быстро!

Я не вернулась в пультовую, а встала вплотную к столу рядом с Северским. Свинцовые фартуки глухо соприкоснулись.

— Я держу катетер, ты крутишь инфлятор, — скомандовал Богдан, заводя стент по проводнику в зону окклюзии. — Раскрываем на четырнадцати атмосферах.

Я взяла в руки шприц-индефлятор с манометром:

— Две атмосферы... четыре... восемь... Баллон раскрывается симметрично! Двенадцать!

Внезапно артерия на выходе из стента сжалась в тонкую нить.

— Спазм! — крикнул Богдан. — Коронарный вазоспазм на растяжение, сейчас закроется дистальное русло!

Не выпуская инфлятора, правой рукой я дотянулась до бокового порта катетера и ввела раствор нитроглицерина с верапамилом прямо в русло артерии. Спазм отпустил, сосуд расслабился.

— Четырнадцать атмосфер! — выдохнула я. — Полная экспозиция! Сброс вакуума!

Баллон сдулся и был извлечен. Богдан нажал педаль контраста.

На трех мониторах Barco ослепительной рубиновой кроной расцвело полноценное сосудистое дерево передней нисходящей артерии. Контраст мощным ламинарным потоком заполнил капилляры. Кровоток TIMI-3. Сердце Михаила Седова сокращалось ровно и мощно. На мониторе давления горели победные цифры: 115 на 75 миллиметров ртутного столба.

Время от въезда каталки до раскрытия стента составило двадцать восемь минут. Рекорд клиники.

Гуревич опустился на табурет, шумно стягивая маску. Медсестра Полина всхлипнула от облегчения. А Богдан Северский медленно повернулся ко мне, срывая перчатку. Его серые глаза горели темным, неистовым огнем:

— С возвращением в профессию, Ксения Андреевна.

* * *

В шлюзовой адреналиновая буря пошла на спад, сменившись свинцовой волной физического истощения. Я подошла к стойке и попыталась расстегнуть липучки свинцового фартука, но онемевшие пальцы соскальзывали, мелкая дрожь сотрясала кисти, а колени предательски подгибались. Тяжелый свинцовый фартук тянул к полу, перед глазами поплыли серые круги.

Горячие, сильные ладони легли мне на плечи сзади, уверенно перехватив вес брони.

— Не дергайся, — низкий голос Северского прозвучал у самого уха. От него пахло кофе, антисептиком и мужским теплом. Он расстегнул крепления, снял фартук и повесил его на кронштейн. На секунду его пальцы задержались на моем плече сквозь влажную блузку.

— Руки трясутся? — спросил он, заглядывая мне в лицо.

— Остаточная вибрация от инфлятора, — попыталась улыбнуться я, пряча дрожащие ладони.

— Ты отработала на двести процентов, Лазарева. Прекордиальный удар кулаком при отказе аппарата — это высший пилотаж.

— Отец учил: если у врача есть секунда на сомнения, он уже опоздал.

Когда мы вышли в коридор отделения, навстречу нам от скамеек бросилась женщина в застиранной брезентовой куртке, сжимая платочек и потертый термос:

— Доктора... Христа ради... Скажите правду... Миша жив?!

Я шагнула к ней и обняла за вздрагивающие плечи:

— Жив. Артерия полностью открыта, мы поставили стент Xience Sierra. Сердце бьется само, давление в норме. Сейчас он спит в реанимации, а утром вы сможете с ним поговорить.

Женщина осела бы на линолеум, если бы мы с Богданом не подхватили ее с двух сторон.

— Господи... Живой... — она плакала навзрыд, прижимаясь к моему халату мокрым лицом. — У нас трое деток в Рязани ждут... Спасибо вам, родные мои!

Ради таких секунд и стоит надевать белый халат. Никакие миллионы Воропаева не стоили этой выплаканной благодарности.

Однако в холле перед лифтами уже раздался тяжелый топот ботинок. Двери распахнулись, и в коридор шагнул Игорь Воропаев в сопровождении капитана полиции с планшеткой и бледной Инны Костровой.

— Вот она! — торжествующе указал на меня Воропаев. — Капитан, фиксируйте состав преступления! Гражданка Лазарева взломала опечатанный склад и похитила залоговый стент стоимостью шестьсот тысяч рублей! Статьи триста тридцатая и сто шестьдесят пятая — самоуправство и ущерб! Требую изъять записи и задержать нарушительницу!

Капитан достал бланк, но я положила поверх его планшетки синюю папку:

— Карта вызова скорой помощи номер четыреста двенадцать: диагноз «кардиогенный шок, клиническая смерть». Протокол экстренного консилиума по жизненным показаниям за подписями трех врачей. И статья тридцать девятая УК РФ — крайняя необходимость. Действия по спасению жизни не являются преступлением. Расходник списан по федеральной квоте ВМП, а не за счет фонда. А если господин Воропаев настаивает, прямо сейчас запись блокировки серверов и кислорода уйдет в Следственный комитет по статье двести пятнадцать — диверсия на объектах жизнеобеспечения. Срок до семи лет. Будем оформлять, капитан?

Офицер полиции захлопнул планшетку, с досадой взглянув на Воропаева:

— Игорь Вадимович, здесь спасали человека по экстренным показаниям. Состава нет. Разбирайтесь в арбитраже. Всего доброго.

Капитан зашагал к лестнице. Воропаев побагровел от бессильной ярости:

— Завтра в девять утра сюда придет внеплановая проверка лицензионного комитета Минздрава! Я лично добьюсь отзыва лицензии на ВМП за нарушения учета расходников! Вы вылетите на улицу!

Он развернулся и ушел.

Северский привел меня в свой кабинет. Откинув раму старинной гравюры Везалия, он достал из потайного сейфа стальную флешку:

— Здесь черная бухгалтерия Воропаева за два года. Завышение цен на стенты в три раза через однодневки и контракты Костровой на вывод инновационных расходников в «Эстетик-Премиум».

— Почему вы молчали, пока отца загоняли в угол?! — с горечью спросила я.

— Андрей Петрович сам запретил мне давать ход этим бумагам, — тихо ответил Богдан, садясь напротив. — Он знал, что Воропаев ударит по тебе в Москве — сфабрикует проверки в лаборатории, сломает карьеру. Он закрывал тебя собой до последнего дня.

Слезы обожгли глаза. Отец защищал меня ценой собственной жизни... Я сжала флешку в ладони, достала чистый бланк клиники и быстро написала приказ:

«О назначении Северского Б.А. медицинским директором "Кардио-Сити" с правом решающего вето по клиническим закупкам и субсидиарной ответственностью за распределение квот ВМП».

— Подписывай, — я подвинула лист. — Ты больше не наемный хирург, который может уехать в Цюрих. Теперь мы отвечаем за клинику вдвоем.

Богдан усмехнулся — открыто и тепло:

— Ну и язва ты, Лазарева. Отец был мягче.

Он размашисто расписался внизу.

В этот момент зазвонил мой телефон. Заместитель начальника департамента лицензирования Минздрава приторно сообщил:

— Ксения Андреевна, завтра в девять ноль-ноль у вас внеплановая проверка с приостановкой лицензии на ВМП. Рекомендую подготовить архив.

— Мы ждем вас, — спокойно ответила я. — Видеозапись сегодняшней операции, завершенной за двадцать восемь минут после поступления пациента, уже отправлена председателю Кардиохирургического общества академику Белову как заявка на клинический прорыв года. Завтра сюжет выйдет в утренних вестях. Приезжайте, оцените работу спасенного сердца.

В трубке растерянно пискнули короткие гудки.

Мы поднялись на смотровую площадку шестого этажа. Ледяной осенний ветер трепал волосы. Далеко внизу золотыми реками огней текла ночная Москва. Богдан протянул мне бумажный стаканчик с чаем:

— Держи. Чай с чабрецом от жены Седова.

Я грела пальцы о картон, вдыхая пряный травяной пар. Богдан встал рядом у перил, закрывая меня широким плечом от резких порывов ветра. Мы стояли в полушаге друг от друга, и я чувствовала исходящее от него спокойное, надежное тепло.

— Он выкарабкается, Ксения, — негромко сказал он. — У твоего отца твой характер. А мы пока удержим клинику.