– Это ты знаешь. А вот что «можно» вместо «льзя» говорить надо – нет. Чудной ты, – усмехнулась я, а сердце защемило от страшной мысли.
Вот умру я.
И кому он нужен будет?
Ни семьи, ни детей. Присмотреть некому.
Я вздохнула и ещё раз посмотрела на сына.
Когда он родился, я знала, что он самый лучший ребёнок на свете. И если бы не афазия… он бы многого добился.
Это я виновата, что не досмотрела сына.
Теперь вот, ни работы, ни жены у него. Что ж поделать то…
Я поставила большую кружку кофе перед Алёшей и, погладив по голове, ласково спросила:
– Молочка может в кофе? С молочком вкуснее.
Алёша покачал головой, прямо-таки сверля свирепым взглядом парня-журналиста. Тот, в свою очередь, так же не сводил взгляда с Алёшеньки. Даже показалось, что у них какая-то война взглядов. Хотя с чего бы? Они друг друга в первый раз видят.
Алексей взял кружку и, отвернувшись, ушёл в свою комнату.
Журналист проводил его взглядом и спросил:
– А можно будет потом взглянуть на его комнату? Чтобы полностью и досконально описать характер вашего сына.
– Ой, да на что там смотреть? – отмахнулась я. – Книги, да прочая рухлядь, которую он с помойки притащил.
– А можно сделать несколько снимков, чтоб обратить внимание общественности на всю трагичность вашей ситуации? – улыбнулся парень.
– Ну, не знаю, – стушевалась я, – Алёша не любит, когда в его комнату заходит кто-то посторонний, вряд ли он вам разрешит.
– А что же было дальше? – заинтересованно спросил молодой человек.
– Дальше? Так… на чём я остановилась? Дальше Алёшка вернулся поздно вечером. На голове шишка. Объяснить ничего не может. Ехал, пишет, по дороге. Вдруг бац, по голове кто-то ударил и всё. Очнулся вечером в поле. Денег и паспорта нет. Кто-то из местных, видать, прознал про деньги, выждал, когда Алёша будет ехать один, да и обокрал. А деньги эти на свадьбу были, и чтоб новых родственников умаслить…
В дверь постучали, я пошла открывать. В пороге стояла почтальонка.
– Здорово, Даш.
– Здоровей видали, – ухмыльнулась я.
– Тут, твойму нерадивому бандеролька пришла. Пущай сходит, получит. Транжирит твои деньги. И почто такого бугая на своей шее держишь?
– Свои деньги он транжирит. Ясно тебе? – нахмурилась я.
– Ага, как же, свои. Где он их зарабатывает? Сидя дома?
– А хоть бы и так. Не твоего ума дело. Зарабатывает и ладно, – отрезала я. Выхватив бумажку из её рук, захлопнула перед носом дверь. – Люди у нас здесь злые. Дай повод языками почесать, они б только этим и занимались, – пояснила я, направляясь в комнату Алексея.
Он как всегда сидел за своим компьютером.
Почуяв, что в комнату вошли, он что-то быстро закрыл на кампутре и продолжил раскладывать карты.
– Ты б не в игрушки играл, а сходил бы на улицу прогулялся. Вона, какая погода хорошая. Солнышко. А ты сидишь в своей каморке. На вот. На почту сходи, пришло тебе кое-чё.
Выйдя из комнаты, я вернулась на кухню и обнаружила молодого человека разглядывающим стены.
– Поделки ваши смотрю, – пояснил он. – Это вы всё сами сделали?
– Да. Люблю заниматься рукоделием. Когда с Алёшей беда приключилась, так я в школе нашей кружок рукоделия вести начала. Чтоб с сыном больше времени проводить. Тогда и поделки эти делать начала. Из соломы и из кожи. И Алексей раньше увлекался. А сейчас забросил. Не ребёнок уже, поди. Но перед летней ярмаркой он всегда помогает. А потом мы их продаём.
– А что это за ярмарка, вы говорите? – заинтересовался журналист.
– Да наша, местная. «Осень Золотистая», называется.
Никита перевернул одно изделие из кожи и протянул:
– Странно.
– Что именно? – спросила я.
– Точно такое же изделие я видел на международной фестивальной ярмарке по коже. Абсолютно в этом уверен, потому что писал про это статью. Работа заняла первое место и была продана на аукционе за космическую сумму, – протянул Никита. – Автора, кажется, зовут Лизи. Кажись, иностранка.
– Правда? – переспросила я.
– Да. Более того, с автором подписали долгосрочный контракт на изготовление эксклюзивной коллекции.
– И чё, много заплатили? – поинтересовалась я.
– Очень много! Это же хэнд-мэйд!
– Что это?
– Ручная работа.
– Получается, кто-то купил моё изделие, скопировал мою работу и имеет за это кучу денег?!
– Да! Это называется «плагиат», – объяснил Никита.
– Ой, мамочки, как ж жить на этом свете… Всё тырят! – воскликнула я. – У нас, конечно, много чего перекупают, а потом перепродают. Картошку, например. Но чтобы так…
Мимо кухни тихо прошёл Алёша. Я ему крикнула, чтоб не забыл купить хлеба. Сын молча закрыл дверь, и скрипнул калиткой под лай нашей собаки. Та обожала Алёшу, бесконечно радовалась и тявкала, когда тот появлялся во дворе, чем доводила до головной боли.
– Так вы говорите, что вашего сына ограбили?
– Именно. При этом чуть не проломили ему голову, – пояснила я, всё ещё думая над тем, что меня тоже «ограбили».