Люблю. Ненавижу
Но он не успел ничего сказать. Ева вдруг словно очнулась, будто сама испугалась своих слов.
— Забудь. Молчи о том, что я к тебе приходила, — сказала девушка и медленно направилась к коридору, опустив голову, будто несла на плечах весь мир.
Синель стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Он не знал, правильно ли молчит, правильно ли не останавливает её.
Ева не успела сделать и трёх шагов. Его пальцы сомкнулись на её запястье — не грубо, но достаточно крепко, чтобы она замерла, словно наткнулась на невидимую стену.
— Стой, — коротко бросил Синель.
Ева медленно повернула голову. В полумраке коридора его глаза казались почти тёмными, зрачки расширены, губы сжаты в тонкую линию. Он смотрел на неё так, будто злился на себя за то, что вообще остановил её.
— Ты хоть понимаешь, что будет, если я скажу «да»? — голос был хриплым, низким, почти неузнаваемым.
— Я понимаю, что будет, если ты скажешь «нет», — тихо ответила Ева. — Я пойду к кому-то другому. И мне всё равно, кто это будет.
Синель стиснул зубы. Внутри что-то полыхнуло — не злость, не желание, а что-то незнакомое, от чего хотелось схватить её за плечи и трясти, пока не выбьется вся эта упрямая решимость.
— Ты ненормальная, — прошептал он и потянул её обратно в гостиную.
Ева послушно шагнула за ним, чувствуя, как его пальцы на запястье обжигают кожу. Он провёл её мимо дивана, мимо разбросанных журналов, к окну, где лунный свет ложился на пол серебряным крестом. Остановился. Отпустил её руку. Повернулся к ней.
— Без иллюзий, — жёстко произнёс Синель. — Это ничего не значит. Ни до, ни после. Ты уходишь утром и забываешь мой адрес. Договорились?
Ева кивнула. Сердце колотилось так, что она чувствовала его удары в горле.
Синель смотрел на неё несколько долгих секунд, будто в последний раз пытался найти причину отказаться. Не нашёл. Или не захотел. Он шагнул к ней, и Ева инстинктивно вжалась спиной в стену. Он заметил это, и что-то в его взгляде дрогнуло — не жалость, нет, Синель не умел жалеть. Скорее, осторожность, к которой он не привык.
— Расслабься, — тихо сказал он, и его голос впервые за весь вечер прозвучал мягко. Пальцы коснулись её подбородка, приподнимая лицо. — Если передумаешь — скажи. Я остановлюсь.
Ева всмотрелась в его глаза и не узнала того Синеля, которого знала по университету: циничного, насмешливого, скользящего мимо людей, как тень. Сейчас перед ней стоял другой человек — собранный, внимательный, опасный, но иначе. Не той опасностью, что исходила от Мити, — не холодной расчётливостью, а чем-то первобытным, живым.
Он наклонился и коснулся губами уголка её рта — едва ощутимо, будто пробуя на вкус. Ева вздрогнула всем телом, и он замер.
— Дыши, — прошептал он.
Она выдохнула, и в этот выдох вложила всё: страх, решимость, отчаяние и то странное, непонятное чувство, которое не имело названия.
Синель поцеловал её. Без спешки, без напора — так, как не целовал, наверное, никого из тех, что были до неё. Его губы двигались медленно, будто он учился заново чему-то, в чём считал себя профессионалом. Рука скользнула на её затылок, пальцы зарылись в волосы, и Ева почувствовала, как всё внутри — страх, напряжение, мысль о Мите, мысль о свадьбе — начало растворяться в этом прикосновении.
Она ответила неловко, неумело, и Синель это заметил. Где-то в глубине его сознания мелькнуло: она действительно ни разу не целовалась по-настоящему. Это было не похоже ни на одну из его прошлых ночей — те были быстрыми, отрепетированными, как заученный танец. Здесь же каждое движение Евы было неуверенным, дрожащим, и от этой неуверенности что-то внутри Синеля сжималось непривычным, досадным узлом.
Он отстранился, провёл большим пальцем по её нижней губе, стёр размазавшийся блеск. Посмотрел ей в глаза.
— Точно хочешь? — ещё раз спросил он, и Ева поразилась: в его голосе не было насмешки. Только вопрос.
— Да, — выдохнула она.
Он взял её за руку и повёл в спальню. Комната была просторной, тёмной, с широкой кроватью у окна, где лунный свет ложился на смятые простыни. Синель закрыл дверь, и тишина стала плотнее, осязаемее, как третья фигура в комнате.
Ева стояла посреди спальни, не зная, куда деть руки. Синель подошёл, встал напротив, и его пальцы нашли пуговицу её кардигана. Расстегнул. Потом следующую. Медленно, будто давая ей время остановить его. Ева не остановила. Кардиган соскользнул с плеч и упал на пол бесшумно, как тень.
Синель замер, глядя на неё. Тонкая майка обтягивала её фигуру, и в лунном свете она казалась почти нереальной — хрупкая, бледная, с дрожащими ключицами. Он никогда не смотрел на неё вот так, по-настоящему. В универе она была фоном — тихая, незаметная, чьё имя он с трудом вспоминал. Сейчас, стоя перед ним в полумраке спальни, она была чем-то совершенно другим, и это «другое» его пугало.
— Ты дрожишь, — констатировал он.
— Знаю, — шепнула Ева, обхватив себя руками.
— Не надо, — он мягко отвёл её руки от тела, держа их за запястья. — Не прячься.
Он наклонился и коснулся губами её шеи — там, где билась жилка, где пульс был частым и неровным. Ева втянула воздух сквозь зубы, и её пальцы рефлекторно вцепились в его плечи. От этого прикосновения — её рук на его коже — по телу Синеля прошла горячая волна, и он на секунду замер, удивлённый собственным ощущением. Такое было впервые: обычно первые прикосновения были привычными, почти механическими. Здесь же он вдруг почувствовал её. Не тело, а именно её, со всем её страхом и доверием, которое она отдавала ему, как отдают последнее.
Он стянул с неё майку. Ева сжалась, но не отвела глаз.
— Ложись, — тихо сказал он.
Ева легла на кровать, и простыни были прохладными, почти ледяными, но она едва это заметила. Синель опустился рядом, навис над ней, опираясь на локти. Его волосы упали ей на лоб, и она неожиданно подняла руку и отвела прядь с его лица. Жест был настолько естественным, настолько интимным, что Синель застыл, глядя на неё сверху вниз с выражением, которого она раньше не видела.
Он поцеловал её снова — на этот раз глубже, настойчивее, но всё ещё с той непривычной осторожностью. Его ладонь скользнула по её ключице, по плечу, вниз по руке, и Ева почувствовала, как мурашки побежали по коже. Он перехватил её пальцы, переплёл со своими, сжал — и это сжатие было таким крепким, что она вдруг поняла: он держит её не как чужую. Как свою.
Синель остановился.
— Все нормально? — в его голосе прозвучала нотка, которой он сам от себя не ожидал.
— Да, — Ева кивнула. — Не останавливайся.
Он большим пальцем вытер слезу с ее щеки, наклонился и поцеловал то место, где она была. Ева закрыла глаза, и мир сузился до размеров этой комнаты, до его прикосновений, до его дыхания на её коже.
Дальше всё было не так, как она ожидала. Не грубо, не быстро, не безразлично. Синель двигался медленно, будто заново учился чему-то, в чём считал себя мастером. Каждый раз, когда она вздрагивала, он замирал, ждал. И это было настолько не похоже на всё, что она слышала о нём.
Когда боль пришла — резкая, короткая, — Ева вцепилась в его плечо и сжала зубы. Синель замер, уткнувшись лбом ей в плечо, и она почувствовала, как напряжено его тело — он держал себя, как натянутую струну, боясь сделать лишнее движение.
— Ева, — впервые назвал он её по имени, и оно прозвучало по-новому, будто он пробовал его на вкус.
— Всё хорошо, — прошептала она. — Продолжай.
Он продолжил — медленно, осторожно, с такой бережностью, на которую сам себя не считал способным. И в какой-то момент, когда её дыхание изменилось, когда дрожь сменилась чем-то другим, Синель вдруг понял: ему нравится. Не процесс — он через это проходил десятки раз, до автоматизма, до скуки. Ему нравится Ева. Её реакция, её пальцы на его плечах, её сбивчивое дыхание, её взгляд, в котором страх сменялся чем-то новым, пугающим и для неё, и для него.
Эта мысль ударила его под рёбра, как кулак, и он отвернулся, пряча лицо в изгиб её шеи, чтобы она не увидела то, что мелькнуло в его глазах. Синель не умел играть в чувства. Не хотел. Не позволял. А она пришла к нему с нелепой просьбой, стояла в его спальне, дрожала, плакала — и каким-то невозможным образом пробила стену, которую он строил годами.
— Синель… — прошептала она, и он почувствовал, как её пальцы скользнули по его спине, по линии лопаток, и от этого прикосновения по всему телу прошла дрожь, уже не от сдержанности, а от чего-то, что он отказывался называть.
— Молчи, — хрипло попросил он. — Не говори ничего.
Ева затихла, но не отстранилась. Наоборот — прижалась ближе, обняла его, и это объятие было таким беззащитным, таким безоглядно честным, что Синель на мгновение перестал дышать.
Потом всё закончилось.
Синель лёг на спину, закинул руку за голову, уставился в потолок. Рядом Ева свернулась на бок, натянув одеяло до подбородка, и молчала. Тишина между ними была другой — не тяжёлой, ненеловкой, а чем-то средним, наполненным и пустым одновременно.
— Больно было? — спросил он, не глядя на неё.
— Немного, — честно ответила Ева. — Но не так страшно, как я думала.
Синель повернул голову и посмотрел на неё. На её лице — расслабленность, усталость и что-то ещё, от чего у него заскребло в груди. Он протянул руку и убрал прядь волос с её щеки — машинально, не подумав. Только когда его пальцы коснулись её кожи, он осознал, что делает, и замер.
— Спасибо, — тихо сказала Ева, и это слово прозвучало так, будто она благодарила не за близость.
Синель сжал челюсть. Благодарность — это было хуже всего. Он мог бы принять её желание, выполнить просьбу, забыть. Но благодарность делала его соучастником, привязывала к ней невидимой нитью, которую он не просил и не хотел.
— Не благодари, — глухо ответил он. — Это ничего не значит.
— Конечно, — прошептала Ева и закрыла глаза.
Синель смотрел, как она засыпает — быстро, будто провалилась в темноту, словно тело наконец сдалось под тяжестью бессонных ночей и эмоций. Её ресницы подрагивали, губы были чуть приоткрыты, и в этот момент она выглядела настолько беззащитной, что у него сжалось горло.
Он встал, подошёл к окну, закурил. Дым уходил в ночь, растворяясь в тёмном небе. Синель смотрел на город, на огни, на мир, который продолжал жить, ничего не зная о том, что произошло в этой комнате.
«Это ничего не значит», — повторил он мысленно, и слова прозвучали пусто, как монета, брошенная в колодец.
Где-то внизу захлопнулась дверь подъезда. Проехала машина. Город дышал, жил, не обращая внимания на двоих людей, которые только что сделали что-то, что перевернет их жизни с ног на голову.
Синель затушил сигарету, вернулся в спальню. Ева спала. Он постоял над ней, глядя на её спокойное лицо, и вдруг сделал то, чего не делал никогда, ни с кем: наклонился, натянул на неё повыше одеяло и тихо, едва касаясь, поцеловал её в макушку.
Потом лёг рядом, на самый край кровати, не прикасаясь к ней, но и не уходя.
И впервые за долгое время Синель не мог нормально уснуть.
Ева ушла рано утром, пока город ещё только просыпался, а небо было серым и тяжёлым, будто не решалось стать по-настоящему светлым. Синель спал — лежал на боку, отвернувшись к окну, и в этой позе было что-то непривычно уязвимое. Она постояла у кровати несколько секунд, прислушиваясь к его ровному дыханию, потом бесшумно натянула вчерашнюю одежду и выскользнула за дверь. В подъезде пахло сыростью и кофе из чьей-то кухни, и этот запах вернул её в реальность — резко, без предупреждений.
В местном молодёжном клубе было почти пусто: только бариста протирал стойку, да пара студентов клевала носом над ноутбуками. Ева заказала чёрный кофе без сахара и села у окна, где стекло ещё хранило ночной холод. Руки слегка дрожали, и она прятала их под столом, сжимая в кулаки, пока дрожь не утихала.
Лидка пришла через двадцать минут — в яркой куртке, с пакетом пончиков и привычной широкой улыбкой, которая тут же сползла, стоило ей взглянуть на Еву.
— Ты чего такая… серая? — Лидка села напротив, наклонилась, всматриваясь в её лицо. — Ты вообще спала?
Ева пожала плечами, сделала глоток кофе — он обжёг язык, и эта боль показалась ей почти спасительной.
— Не особо, — уклончиво ответила она.
— Опять из-за свадьбы? — Лидка закатила глаза, но в этом жесте не было насмешки, скорее усталость от бесконечных разговоров об одном и том же. — Ев, ну ты пойми, это не конец света. Да, Митя… ну, он жёсткий, но зато у тебя будет всё. Вилла, деньги, статус. Ты просто накрутила себя.
Ева смотрела на подругу и чувствовала, как слова комом встают в горле. Ей хотелось вытолкнуть их наружу, сбросить этот груз, но вместе с ним она боялась сбросить и себя — ту, какой была до прошлой ночи.
— Я сделала глупость, — наконец прошептала она, глядя не на Лидку, а куда-то в сторону, на отражение своего бледного лица в тёмном стекле.
Лидка замерла с пончиком на полпути ко рту.
— Какую ещё глупость? — настороженно спросила она. — Ты с Митей поссорилась? Или… ты отменила свадьбу?
— Нет, — Ева покачала головой. — Не это. Я… я переступила черту.
Лидка нахмурилась, отставила пончик и подалась вперёд.
— О чём ты? — голос стал тише, почти шёпотом. — Ты что, с кем-то… была?
Ева не ответила. Просто опустила глаза и кивнула, едва заметно.
Лидка откинулась на спинку стула, будто её толкнули. Секунду она молчала, переваривая услышанное, потом резко подалась обратно, схватила Еву за руку.
— Ев, скажи, что это шутка! — почти прошипела она. — Ты же понимаешь, что если Митя узнает… Он же не простит. Он вообще ничего не прощает. Ты хоть понимаешь, во что ты вляпалась?
— Понимаю, — тихо сказала Ева. — Поэтому и не хотела говорить. Но мне нужно было кому-то сказать.
— А кто он? — Лидка сжала её руку чуть сильнее, будто пыталась удержать подругу от падения. — Кто этот парень?
Ева покачала головой.
— Не скажу, — твёрдо произнесла она, впервые за утро почувствовав хоть какую-то опору. — Прости. Просто не могу.
— Да как ты можешь не сказать?! — Лидка почти сорвалась на крик, но тут же осеклась, заметив, как на них оборачиваются. Она понизила голос, но он стал ещё жёстче. — Ты понимаешь, что ты сейчас не просто «сделала глупость»? Ты поставила под удар всю свою семью! Тётка, отец… Ты знаешь, как Митя умеет мстить.
— Знаю, — повторила Ева, и на этот раз её голос дрогнул. — Но я не могла… не могла выйти за него, оставаясь такой. Мне казалось, что если я сделаю это с кем-то другим, его одержимость исчезнет. Что он поймёт, что я не та, кого он хочет. И отменит свадьбу.
Лидка смотрела на неё, и в её взгляде смешивались шок, раздражение и что-то похожее на жалость. Она медленно выпустила руку Евы, откинулась назад и провела ладонью по лицу, будто пыталась стереть с себя эту реальность.
— Ты думала, что это как-то всё исправит? — горько усмехнулась она. — Что он просто пожмёт плечами и скажет: «Ну ладно, ты не девственница, тогда я тебя не беру»? Да он из-за этого только сильнее захочет тебя контролировать. Ты не знаешь Митю.
Ева молчала. Слова Лидки били точно в цель, и от этого становилось только хуже.
— Прости, — снова прошептала она. — Я не хотела втягивать тебя в это. Просто… мне было нужно услышать хоть чей-то голос. Даже если ты будешь меня ругать.
Лидка вздохнула, долго, тяжело, и в этом вздохе было столько усталости, что Еве стало стыдно. Потом подруга потянулась через стол и накрыла её дрожащую руку своей.
— Ладно, — тихо сказала она. — Не извиняйся. Я злюсь, потому что боюсь за тебя. Ты моя подруга, и мне плевать, что ты там натворила. Но теперь нам надо думать, как сделать так, чтобы никто не узнал.
— Никто не узнает, — уверенно, почти отчаянно произнесла Ева. — Тот парень… он не станет болтать. А я… я буду молчать.
Лидка кивнула, но в её глазах всё ещё читалось сомнение.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда давай сделаем вид, что ничего не было. Никаких признаний, никаких драм. Сегодня мы просто сидим, едим пончики и говорим про всякую ерунду. Про моду, про кино, про то, какой у Мити скучный дядя. Договорились?
Ева слабо улыбнулась — впервые за долгое время улыбка получилась не натянутой, а почти настоящей.
— Договорились, — прошептала она.
Они заказали ещё кофе, Лидка достала телефон и начала показывать Еве какие-то смешные видео, громко смеялась, нарочно стараясь заполнить тишину. Ева кивала, иногда улыбалась, но мысли её всё равно возвращались к квартире на двенадцатом этаже, к лунному свету на простынях, к тому, как Синель натянул на неё одеяло и поцеловал в макушку, будто хотел защитить от всего мира.
И от самой себя.
Лидка слушала, как Ева шепчет про свою «глупость», и внутри у неё всё сжималось — но не от ужаса за подругу, а от ледяного, острого предвкушения. Она держала Еву за руку, хмурилась, бросала нужные слова про опасность и про то, как Митя не прощает ошибок, но где-то в глубине души в этот момент расцветала тихая, почти хищная радость.
«Так вот оно как… — крутилось у неё в голове, пока она делала вид, что в ужасе. — Значит, ты уже не та безупречная невеста, которую он себе выбрал. Ты уже не чистый лист, не драгоценность, которую он хотел держать в витрине. Ты теперь… уязвимая. И эта уязвимость тебя сломает».
Когда Ева призналась, что не скажет, с кем это было, Лидка едва сдержала улыбку. Ей не нужно было имя. Не сейчас. Главное — факт. Главное, что теперь у Мити есть повод сомневаться, повод злиться, повод держать Еву на коротком поводке. А повод держать на коротком поводке — это всегда шанс для того, кто умеет ждать.
Лидка смотрела на Еву — на её опущенные глаза, на пальцы, нервно сжимающие чашку, на эту жалкую попытку держаться спокойно, — и чувствовала, как в груди разрастается странное, сладкое тепло. Это не было злорадством в чистом виде, не той грубой радостью, которая кричит и хлопает в ладоши. Это было предвкушение, холодное и расчётливое, как у охотника, который видит, как добыча сама заходит в ловушку.
«Ты думаешь, что сделала шаг, чтобы спастись, — шептали её мысли, пока она кивала и говорила правильные, успокаивающие фразы. — А на самом деле ты просто дала мне ключ. Ты сама открыла дверь, через которую я войду туда, где ты сейчас стоишь».
План созревал в её голове быстро, словно всегда там и жил, только ждал подходящего момента, чтобы обрести форму. Лидка не собиралась действовать сейчас. Сейчас нужно было быть хорошей подругой: слушать, кивать, прикрывать, делать вид, что она на стороне Евы. Пусть Ева думает, что может ей доверять. Пусть верит, что Лидка просто боится за неё.
А потом… потом придёт время. Когда Митя начнёт сомневаться, когда его одержимость даст трещину, когда он увидит в Еве не идеал, а проблему — вот тогда Лидка будет рядом. Спокойная, надёжная, понимающая. Та, которая не совершала глупостей. Та, которая всегда знала, как себя вести. Та, которая умеет быть нужной.
Она заберёт у неё статус жены Кузнецова не криком и не скандалом, не открытой войной. Она заберёт его тихо, по миллиметру, день за днём, становясь всё важнее, всё ближе, пока однажды Митя не посмотрит на неё и не увидит не просто подругу жены, а женщину, которая достойна стоять рядом с ним.
«Пусть пока держится за свою тайну, — думала Лидка, доставая телефон и включая глупые видео, чтобы заполнить тишину. — Пусть думает, что всё под контролем. А я буду ждать. Я умею ждать».
И когда она накрыла дрожащую руку Евы своей, в этом жесте не было ни капли искреннего утешения — только холодная, выверенная игра. Лидка улыбалась, смеялась над видео, болтала про ерунду, а внутри у неё всё пело от ощущения приближающейся победы.
«Вилла в Италии будет моей, — шептал внутренний голос, и в этом шёпоте не было ни вины, ни сожаления. — Всё будет моим».
Каролина пришла наведать своего брата ближе к вечеру, как делала это раз в неделю — привычка, выработанная ещё с тех времён, когда Синель только съехал от семьи и мать просила её «проверять, жив ли он, не голодает ли, не утонул ли в грязи». Каролина плевать хотела на грязь — Синель жил в квартире, которая стоила дороже, чем их родительский дом, — но привычка осталась. Она позвонила дважды, никто не открыл. Тогда она достала запасной ключ из кармана куртки — Синель не знал, что она сделала дубликат, и Каролине это нравилось: маленькая тайна, маленькая власть.
В квартире пахло табаком, мужским парфюмом и чем-то ещё — чем-то чужим, неуловимым, что она не сразу распознала. Не духами, нет. Чем-то более тонким. Чем-то женским.
— Синель? — позвала она, закрывая за собой дверь.
Из кухни донёсся звук льющейся воды и лязг посуды. Брат был там. Каролина сбросила ботинки, прошла по коридору и вдруг остановилась у ванной. Дверь была приоткрыта, и взгляд машинально скользнул внутрь — по привычке, без цели, просто потому что дверь открыта.
В корзине для грязного белья, которая обычно была пустой — Синель не отличался аккуратностью, но прачечную посещал регулярно, — лежала скомканная простыня. Белая. С большим, тёмным, уже подсохшим пятном крови прямо посередине. Бурые разводы расползлись по ткани, как карта незнакомой территории, и Каролина застыла, уставившись на это пятно, будто оно было не кровью, а надписью на стене, которая говорила больше, чем любые слова.
Она протянула руку, коснулась ткани кончиками пальцев. Пальцы ощутили шероховатость, и Каролина резко отдёрнула руку, будто обожглась.
Сердце ударило один раз — тяжело, гулко, как удар колокола в пустой церкви. А потом воспоминание нахлынуло, как холодная вода: клуб, полумрак, её собственные слова, брошенные через плечо: «Если ты думаешь, что твоя жизнь станет беззаботной и лёгкой после того, как выйдешь за Кузнецова, то ты сильно ошибаешься. Там нет ничего светлого. И не будет». А потом обрывок чужого разговора, который она случайно услышала в коридоре универа: «Ева искала адрес Синеля, спрашивала у кого-то из парней с потока…».
Тогда Каролина не придала этому значения. Подумала — может, по учебе, может, по какому-то делу. Мало ли зачем. Но сейчас, стоя перед корзиной с грязным бельём и глядя на кровь на простыне, все кусочки вдруг сложились в единую картину, и эта картина была настолько очевидной, что у Каролины перехватило дыхание.
Она схватила простыню, вытащила её из корзины — ткань тяжёлая, неуютная, пахнущая чем-то, что она не хотела называть, — и пошла на кухню.
Синель стоял у плиты, спиной к ней, в тех же пижамных штанах, в которых, видимо, спал. Мышцы на спине были напряжены, и Каролина знала — он слышал её шаги, знал, что она здесь. Может, даже слышал, как она открыла дверь ванной. Брат не был дураком.
— Что это? — Каролина бросила простыню на кухонный стол, прямо на его стакан с чаем, так что бурая ткань накрыла всё: стакан, тарелку с недоеденным бутербродом, телефон. Её голос прозвучал ровно, но внутри всё дрожало от нарастающего гнева.
Синель медленно повернулся. Его взгляд скользнул по простыне, по пятну, по лицу сестры. Лицо не изменилось — ни удивления, ни страха, ни стыда. Только желваки на челюсти дрогнули, и Каролина знала брата достаточно хорошо, чтобы понять: это признак.
— Что это? — повторила она, уже тише, но от этого ещё опаснее.
Синель молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое, чего Каролина раньше не видела: не вина, нет, Синель не умел чувствовать вину. Скорее, замкнутость, как у человека, который закрыл дверь изнутри и не собирается её открывать.
— Кто был у тебя этой ночью? — спросила она, и каждое слово падало, как камень в стоячую воду.
Брат по-прежнему молчал. Он отвернулся к плите, выключил конфорку, переставил чайник. Движения были ровными, почти механическими, но Каролина видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающие ручку чайника.
— Синель, — её голос стал жёстче. — Я спрашиваю.
— Ты сама знаешь ответ на свой вопрос, — наконец бросил он, не оборачиваясь. — Зачем спрашивать, если знаешь?
Каролина стиснула зубы. Внутри полыхнуло — не злостью на брата, а ледяным ужасом за то, что это означало. Она подошла ближе, встала рядом, заглянула ему в лицо.
— Это ведь Ева, так? — назвала она имя, и оно повисло в воздухе между ними, как приговор.
Синель наконец посмотрел на неё. В его голубых глазах не было ни раскаяния, ни вызова. Только усталость, какая бывает у человека, который сделал что-то вопреки себе и до сих пор не понимает, правильно ли.
— Да, — коротко ответил он.
Каролина втянула воздух сквозь зубы и отошла к столу, опираясь рукой о столешницу. Простыня лежала перед ней, бурая, неуклюжая, как улика преступления, и Каролина смотрела на пятно, пытаясь собрать мысли, которые разлетались, как осколки.
— Ты понимаешь, что ты наделал? — прошептала она. — Ты спал с невестой Дмитрия Кузнецова. С девственницей, которую он собирался… — она не закончила, провела рукой по лицу. — Синель, он тебя убьёт. Не в переносном смысле. Он буквально тебя уничтожит, если узнает.