Роман с прошлым

Пролог

Эмили заметила их в метро случайно.

Они сидели напротив, почти соприкасаясь коленями. Девушка показывала что-то в телефоне, но сама на экран почти не смотрела — следила за лицом парня, явно ожидая реакции. Он изо всех сил изображал серьёзность, продержался секунд пять и всё-таки рассмеялся.

Она тут же толкнула его локтем. Парень поймал её руку прежде, чем она успела отдёрнуть, притянул ближе и что-то сказал ей на ухо. Девушка попыталась сохранить возмущённый вид, но не выдержала и рассмеялась, уткнувшись ему в плечо.

Эмили тоже улыбнулась. Просто потому, что невозможно было не улыбнуться.

А потом заметила, как парень всё ещё держит девушку за руку. Не демонстративно, даже не глядя на неё — просто переплёл их пальцы и продолжал что-то говорить, будто так и должно быть. Будто эта рука давно знала своё место.

Эмили смотрела на их переплетённые пальцы чуть дольше, чем собиралась.

Это чувство было ей знакомо.Когда-то очень давно ей тоже не приходилось думать, куда положить руку, насколько близко можно сесть, не слишком ли долго она смотрит. Рядом с одним человеком всё это происходило само собой — настолько естественно, что тогда она даже не понимала, насколько это редко.

Наверное, именно поэтому сейчас чужая близость задела так неожиданно.

После были другие отношения. Нормальные, взрослые, иногда даже хорошие. Но в них Эмили слишком часто замечала себя со стороны: правильно ли ответила, не слишком ли быстро сблизилась, не пора ли сделать следующий шаг, действительно ли чувствует то, что должна чувствовать.

А когда-то рядом с кем-то ей не приходилось стараться вообще.

Она просто была собой.

И вот по этому ощущению Эмили иногда скучала сильнее, чем готова была признать.

Она отвернулась к окну. За стеклом мелькнула чёрная стена тоннеля, и поверх неё на секунду проступило собственное отражение.

Собранные волосы, застёгнутое пальто, чуть заметная усталость под глазами, которую утром почти удалось спрятать консилером. Со стороны всё выглядело вполне убедительно. Женщина, которая знает, куда едет, зачем и что будет делать вечером.

Эмили знала только одну маленькую подробность, которой отражение не выдавало: иногда ей до смерти надоедало быть этой женщиной.

Поезд качнуло на повороте. Отражение дрогнуло и растворилось в темноте тоннеля.

Особенно для женщины, которая последние четыре часа выслушивала, кто кого разлюбил, кто кому изменил и почему человек, прекрасно понимающий, что отношения его разрушают, всё равно возвращается туда, где ему больно.

На чужие вопросы Эмили обычно находила ответы.

Своим пациентам она умела объяснить, почему память цепляется за запахи, почему тело иногда реагирует раньше сознания и отчего мы годами носим в себе то, что давно считаем пережитым.

Ирония заключалась в том, что с собой эти знания работали заметно хуже.

Поезд начал тормозить. Эмили взглянула на часы и прикинула, что минут через двадцать будет дома.

В холодильнике оставалась вчерашняя паста, и впервые за весь день перспектива разогреть её, снять пальто и больше ни с кем не разговаривать казалась почти роскошью. Завтра можно было не ставить будильник на рассвете: первый клиент был только в десять. Значит, утром она успеет выпить кофе не на ходу, возможно, даже позавтракать за столом, а не над раковиной.

И, если случится совсем уж невероятное, прочитать хотя бы несколько страниц книги, которая вторую неделю кочевала между прикроватной тумбочкой и кроватью.

Каждый вечер Эмили открывала её на заложенной странице с искренним намерением наконец вникнуть. Через несколько абзацев обнаруживала, что глаза исправно движутся по строчкам, а мысли находятся где угодно, только не здесь. Книга закрывалась и отправлялась обратно на тумбочку.

На следующий вечер всё повторялось.

За две недели Эмили продвинулась страниц на двадцать, зато книга успела пожить на тумбочке, подушке, краю кровати и однажды даже на полу.

Пожалуй, единственное, во что она действительно успела вникнуть, — это дизайн обложки.

Вполне нормальная жизнь.

Более того — именно за такую жизнь двадцатидвухлетняя Эмили Харрис когда-то была готова воевать с матерью, семейными традициями и половиной медицинского факультета.

Теперь никто не говорил ей, кем становиться и как жить. Она сама выбирала работу, город, мужчин, которых впускала в свою квартиру, и момент, когда просила их больше не приходить. Ключи от этой квартиры лежали в её кармане, счета приходили на её имя, а три растения на подоконнике каким-то чудом пережили даже её последний отпуск.

Свобода состоялась.

Только почему-то не принесла того ощущения, ради которого она когда-то так за неё дралась.

Эмили ещё несколько секунд смотрела в окно, хотя за стеклом не было ничего, кроме мелькающей черноты тоннеля. Мысль неприятно зацепилась где-то внутри, и она уже собиралась привычно отмахнуться от неё, когда сидевший напротив парень что-то сказал своей девушке.

Эмили не расслышала слов — только её смех. Тихий, совершенно не предназначенный для посторонних. Девушка, всё ещё улыбаясь, положила голову ему на плечо. Он даже не прервал рассказ, лишь немного повернулся, освобождая ей место, словно делал это сотни раз.

И вот от этой маленькой, почти незаметной привычности у Эмили вдруг болезненно сжалось под рёбрами.

Вот же чёрт.

Она отвернулась к окну.

Усталость. Конечно. Обычная реакция после длинного рабочего дня.

Не надо превращать каждое движение диафрагмы в психологический кейс, Харрис.

Особенно собственный.

На следующей станции пара вышла, всё ещё о чём-то споря и смеясь, а их место занял пожилой мужчина. Он поставил на колени бумажный пакет, и почти сразу Эмили почувствовала запах свежей выпечки.

Корица.

Эмили вдохнула глубже, сама не заметив этого. Запах был знакомым — тёплым, домашним, из тех, что мгновенно вытаскивают из настоящего что-то давно прожитое.

Только на этот раз перед глазами почему-то возникла не домашняя кухня.

На несколько секунд холодный вагон словно отступил. Эмили почувствовала солнечное тепло на щеке, гладкий край деревянного стола под ладонью и вкус кофе, который кто-то только что поставил перед ней.

Где-то совсем рядом рассмеялся мужчина.

Эмили замерла.

Этот смех она узнала сразу — раньше, чем успела понять, откуда именно пришло воспоминание. Внутри всё отозвалось слишком быстро, слишком точно.

Алекс.

Имя возникло почти одновременно со смехом, и вслед за ним на короткое мгновение вернулся какой-то светлый кусок прошлого: солнце на столешнице, чашка кофе между ладонями, его рука рядом, обрывок шутки, от которой она когда-то смеялась до слёз.

Вагон продолжал гудеть и покачиваться на рельсах. Напротив всё так же сидел пожилой мужчина с бумажным пакетом на коленях, кто-то листал новости в телефоне, за окном тянулась темнота тоннеля. Просто на несколько секунд всё это будто отошло чуть дальше, уступив место воспоминанию, которое оказалось неожиданно ясным.

Эмили медленно выдохнула и провела пальцами по виску.

Странно.

Она не вспоминала об Алексе уже давно. По крайней мере, не так — внезапно, через запах, звук, прикосновение памяти к какой-то совсем обычной детали.

Наверное, поэтому момент и выбил её из привычного ритма сильнее, чем ей хотелось бы.

Через две станции Эмили вышла.

После метро город показался особенно шумным. Недавний дождь оставил на асфальте длинные отражения витрин и автомобильных фар. Возле ресторана курили двое официантов, курьер на велосипеде выругался на такси, перекрывшее велодорожку, из маленького бара на углу вместе с теплом и голосами посетителей выплеснулась музыка.

Эмили прошла мимо.

И остановилась.

Музыка донеслась из маленького бара на углу, вплетаясь в шум машин и голоса прохожих. Эмили уже почти миновала вход, когда несколько гитарных аккордов заставили её замедлиться. Она сделала ещё пару шагов, но мелодия всё-таки догнала — та самая, которую невозможно было спутать ни с какой другой.

Когда-то музыка была у них с Алексом отдельным языком. Они могли часами спорить об альбомах, напевать друг другу застрявшие в голове припевы, а потом среди обычного дня просто прислать песню без единого пояснения. Слова почти никогда не требовались: одна композиция могла означать «я думаю о тебе», другая — «послушай вот этот момент», третья приходила тогда, когда кому-то из них просто хотелось напомнить: я рядом.

Эмили давно не слышала эту песню — или, возможно, давно не позволяла себе вслушиваться. Теперь первые же аккорды вернули тот вечер с такой ясностью, что улица на несколько секунд стала лишь фоном.

Она вспомнила прохладный ночной воздух, Алекса рядом и его ладонь на своей талии — тёплую, привычную, ту самую, под которую она когда-то сама придвигалась ближе, не задумываясь, можно ли, правильно ли, не слишком ли.

Потом всплыл его смех. Эмили почти увидела, как он запрокидывает голову, и вместе с этим вспомнила собственный — громкий, безудержный, до слёз. Что именно он тогда сказал, уже не имело значения. В памяти осталось другое: как легко ей было рядом с ним смеяться, молчать, танцевать, быть нелепой и не думать о том, как выглядит со стороны.

Именно это задело сильнее всего.

Не сама песня и даже не воспоминание об Алексе, а та версия Эмили, которая жила внутри этих воспоминаний — живая, бесшабашная, слишком счастливая, чтобы анализировать собственное счастье.

— Простите.

Эмили моргнула.

Перед ней стояла девушка с телефоном в руке, явно пытавшаяся её обойти.

— Да. Простите.

Эмили шагнула в сторону, пропуская её, а музыка всё ещё доносилась из бара.

Она могла зайти внутрь. Остаться ещё на пару минут, дослушать до конца.

Вместо этого повернулась и пошла домой.

В квартире её встретила тишина.

Она бросила ключи в деревянную чашу у двери, сняла пальто и несколько секунд просто стояла в прихожей, не включая свет дальше коридора.

Когда-то ей нравилось возвращаться сюда.

После шумного дня квартира ничего от неё не требовала. Здесь никто не спрашивал, почему даже хорошие отношения в какой-то момент переставали быть для неё домом, и почему расставания давались легче, чем попытки остаться.

Сегодня тишина почему-то ощущалась иначе.

Слишком просторной.

Эмили включила свет на кухне и открыла холодильник. Вчерашняя паста выглядела так, будто тоже не особенно рада этой встрече.

— Взаимно, — пробормотала она и закрыла дверцу.

Чайник она включила скорее по привычке. Через минуту поняла, что чая не хочет, выключила его и выпила воды прямо у раковины.

Телефон завибрировал на столешнице.

Мама.

Ты дома?

Эмили усмехнулась.

Тридцать лет. Несколько сотен километров между ними. Собственная практика.

И всё равно — ты дома?

Она напечатала:

Да. Всё хорошо.

Ответ пришёл почти сразу.

Поужинай.

Эмили посмотрела на закрытый холодильник.

Да, мам.

Некоторые вещи, похоже, не менялись вообще.

В спальне Эмили переоделась в старую футболку, забралась на кровать и снова взялась за книгу. Прочитала страницу, перевернула её, потом вдруг поймала себя на том, что совершенно не понимает, о чём только что читала. Пришлось вернуться назад.

На середине абзаца мысли снова ушли совсем не туда. Сначала почему-то всплыл запах корицы из метро, а следом за ним — песня, которую она услышала возле бара. И вместе с ней опять пришло то странное ощущение, будто сегодняшний вечер аккуратно приоткрыл дверь в прошлое, которую Эмили давно считала закрытой.

Она задержала взгляд на строчках ещё на несколько секунд, потом захлопнула книгу.

— Прекрасно.

Тишина квартиры ничем не отреагировала.

— Только этого мне не хватало.

Эмили отложила книгу на тумбочку и выключила лампу, надеясь, что темнота хотя бы поможет перестать прокручивать в голове одно и то же. Не помогла.

За окном город продолжал жить своей вечерней жизнью: где-то хлопнула автомобильная дверь, по мокрой улице прошуршали шины, в доме напротив на одном из верхних этажей погас свет.

Лёжа в темноте, Эмили неожиданно вспомнила девушку из метро. Точнее, не её саму, а то, как легко она смеялась, спрятав лицо у парня на плече.

Когда-то Эмили тоже смеялась так, что начинал болеть живот и приходилось просить всех замолчать, потому что каждое новое слово делало только хуже. Могла среди ночи сорваться к океану, зациклить одну песню на весь вечер, пить кофе медленно, ради вкуса, а не потому, что через сорок минут начинался следующий приём.

И вот это воспоминание задело её неожиданно сильно.

Она не скучала по своей юности как по идеальной картинке. Там хватало и глупостей, и боли, и решений, которые сегодня она бы точно не повторила. Но рядом с этим прошлым жила другая она — более лёгкая, шумная, импульсивная, способная забыть про время только потому, что ей было хорошо.

Эмили давно привыкла считать, что просто повзрослела.

Сегодня впервые эта версия объяснения показалась ей слишком удобной.

Если бы в её жизни случилось одно большое несчастье, всё было бы проще. Можно было бы провести черту: вот здесь была прежняя Эмили, здесь произошло событие, а после него появилась нынешняя.

Но никакой красивой черты не существовало.

Жизнь не рухнула.

Она просто постепенно стала удобной.

Работа, дом, встречи, редкие путешествия, отношения, которые начинались вполне многообещающе и заканчивались без разбитой посуды и драматических сцен. Хорошие мужчины, которым в какой-то момент приходилось говорить, что дело не в них.

И это была правда.

Хуже всего было то, что Эмили понятия не имела, в ком тогда было дело.

Она пыталась разобраться.

Конечно пыталась.

Меняла работу, уезжала, возвращалась, читала всё, что попадалось о памяти, привязанности и травме. Какое-то время медитировала по утрам, пока не обнаружила, что во время медитации мысленно составляет список покупок.

Эмили умела находить объяснения чужим чувствам. За годы работы она научилась замечать то, что люди сами в себе пропускали: случайную паузу перед именем, слишком быструю улыбку, привычку отшучиваться именно там, где становилось больно.

С собой всё почему-то было сложнее.

Она перевернулась на бок и подтянула одеяло выше.

За один вечер прошлое напомнило о себе столько раз, будто кто-то нарочно перебирал старые ключи, проверяя, какой ещё подходит к замку.

Сначала пара в метро. Их переплетённые пальцы и та спокойная близость, от которой ей вдруг стало не по себе.

Потом корица.

Запах дома, где когда-то проходила совсем другая её жизнь.

Потом Алекс.

Его смех возник в памяти так отчётливо, что на несколько секунд исчезли и гул вагона, и пожилой мужчина напротив, и восемь лет, прожитых после Санта-Круза.

А потом была песня.

Та самая, которую они когда-то слушали вместе. Одна из десятков, которыми обменивались вместо длинных сообщений, когда нескольких строчек и мелодии хватало, чтобы сказать друг другу гораздо больше.

По отдельности всё это ничего не значило. Обычные совпадения, из которых человеческая память умеет устроить представление не хуже хорошего режиссёра.

Эмили даже усмехнулась этой мысли.

Вот только уснуть всё равно не получалось.

Она лежала в темноте и смотрела на едва различимый потолок, пока дождь за окном постепенно становился сильнее.

Странно было не то, что она вспомнила Алекса.

Она никогда его не забывала.

Просто со временем воспоминания перестали вмешиваться в её жизнь. Они заняли своё место где-то между университетом, океаном, старым домом, бессонными ночами перед экзаменами и той двадцатидвухлетней девушкой, которой Эмили когда-то была. Она могла думать обо всём этом спокойно, без желания что-либо вернуть или переписать.

По крайней мере, до сегодняшнего вечера ей именно так казалось.

Она закрыла глаза.

И почти сразу увидела Санта-Круз.

Не сегодняшний, существующий где-то далеко от неё, а тот, который остался в памяти: влажный воздух с океана, тёмные силуэты секвой, университетские дорожки, залитые мягким калифорнийским солнцем.

И себя.

Двадцатидвухлетнюю.

Ещё не знающую, что некоторые встречи делят жизнь на «до» и «после» совершенно буднично — без предупреждения, громкой музыки и красивого света.

В тот год всё началось со сна.

Глава 1

СОН

Эмили не любила сны, которые повторяются.

С одноразовыми всё было проще. Мозг мог среди ночи отправить её на экзамен без одежды, заставить спорить с говорящим котом или внезапно назначить бывшего одноклассника президентом Соединённых Штатов — утром оставалось только посмеяться и забыть.

Ночью мозг вообще был странным режиссёром. Иногда ему определённо не стоило давать ни бюджета, ни творческой свободы.

Но этот сон не походил на случайную бессмыслицу.

Он возвращался.

В первый раз Эмили почти не придала ему значения. Океан, закат, мужчина у воды — мало ли что может присниться после нескольких часов над учебниками и третьей чашки кофе, выпитой вместо нормального ужина.

Через несколько недель сон повторился.

Потом ещё раз.

Постепенно промежутки между ними становились короче, и в последние дни Эмили уже почти не удивлялась, когда, засыпая в собственной постели, снова оказывалась босиком на берегу.

Именно это тревожило её больше всего.

Не сон.

Привычка к нему.

Человек вообще удивительно быстро учится жить рядом со странным. Сначала ищет объяснение, потом обещает себе обязательно разобраться, а потом однажды обнаруживает, что необъяснимое уже спокойно сидит где-то в углу его жизни и никому особенно не мешает.

Океан каждый раз встречал Эмили одинаково.

Тёмно-синяя вода уходила к горизонту и там сливалась с небом, будто между ними никогда не существовало границы. Волны медленно набегали на берег, рассыпались по мокрому песку тонкой пеной и отступали, оставляя после себя блестящие дорожки. Закат ещё держался над водой, золотил облака и ложился тёплыми бликами на кожу.

Всё было настолько красивым, что в другой ситуации Эмили наверняка заподозрила бы собственное подсознание в дурном вкусе.

Слишком идеально.

И слишком много синего.

Она вообще никогда не считала синий своим цветом, но океан, похоже, её мнением не интересовался.

У самой воды стоял мужчина.

И это тоже никогда не менялось.

Эмили видела его со спины или вполоборота — достаточно, чтобы различить высокий рост, широкие плечи и светлые волосы, которые ветер бросал ему на лицо, но недостаточно, чтобы понять, кто он.

Каждый раз она шла к нему.

Не потому, что решила подойти. Во сне вообще редко удавалось что-то решать. Просто с первого мгновения существовало ощущение, что именно для этого она здесь.

Она делала несколько шагов, мужчина начинал поворачиваться — и Эмили просыпалась.

Всегда раньше, чем видела его лицо.

Однажды после особенно обидного пробуждения она минуту смотрела в потолок, а потом спросила:

— Серьёзно?

Ответа, естественно, не последовало.

После этого Эмили решила, что обсуждать методы работы собственного подсознания с потолком — тревожный симптом даже для будущего психолога, и больше подобных разговоров не заводила.

Но этой ночью что-то изменилось.

Сначала она не поняла что.

Под ногами был всё тот же влажный песок, океан дышал тяжело и размеренно, закат медленно стекал к горизонту. Мужчина стоял там же, у самой воды.

И всё-таки сон ощущался иначе.

Ветер стал холоднее.

Где-то над океаном закричала чайка.

Эмили подняла голову.

Раньше птиц здесь не было.

Эта маленькая деталь почему-то насторожила сильнее, чем должна была. Будто кто-то незаметно изменил декорацию, которую она успела выучить наизусть.

Она снова посмотрела на мужчину и пошла к нему.

Песок холодил ступни. Ветер тянул волосы назад, солёная влага оседала на губах. Несколько шагов — и Эмили невольно замедлилась, ожидая знакомого провала в темноту.

Сейчас.

Ещё немного.

Она проснётся.

Но берег оставался под ногами.

Океан не исчезал.

А мужчина впервые сделал шаг ей навстречу.

Эмили остановилась.

До этой секунды ей казалось, что она просто хочет наконец увидеть его лицо. Закрыть дурацкий гештальт, который её собственный мозг зачем-то растянул на несколько недель.

Но теперь между ними оставалось всего несколько метров, и любопытство неожиданно уступило место чему-то совсем другому.

Она ждала, что он подойдёт.

И страннее всего было то, что это ожидание не возникло сейчас.

Оно словно уже было здесь раньше неё.

Мужчина сделал ещё несколько шагов.

Сначала Эмили увидела лицо — чёткую линию скул, светлые волосы, растрёпанные ветром, чуть упрямый изгиб губ.

Потом глаза.

Голубые, с едва заметным зелёным оттенком. Так иногда менялся океан перед дождём: небо ещё оставалось светлым, а вода уже темнела, будто знала о приближающейся погоде раньше всех.

Эмили смотрела на него и почему-то забывала дышать.

Он был совершенно незнакомым.

Она была в этом уверена.

Такое лицо она бы запомнила.

И всё же необходимость спросить, кто он, почему-то даже не возникла.

Мужчина остановился совсем близко.

В обычной жизни Эмили уже отступила бы на полшага. Она не любила, когда незнакомые люди без приглашения оказывались внутри её личного пространства.

Но сейчас осталась на месте.

Между ними было так мало воздуха, что она чувствовала тепло его тела, хотя ветер с океана становился всё прохладнее.

Он тоже молчал.

Не разглядывал её с любопытством, не выглядел удивлённым и вообще вёл себя совершенно не так, как должен вести себя человек при первой встрече.

Скорее так, будто эта встреча слишком долго не происходила.

Потом его лицо изменилось.

Совсем немного.

Напряжение, которого Эмили прежде даже не замечала, исчезло, и в уголках губ появилась улыбка.

— Наконец-то…

Всего одно слово.

Но произнёс он его так просто, будто продолжал разговор, начатый задолго до этого сна.

Эмили должна была спросить, что значит «наконец-то».

Вместо этого внутри возникло совершенно нелепое ощущение, будто опоздала именно она.

Будто он действительно ждал.

И она каким-то образом знала об этом.

Эмили резко открыла глаза.

Несколько секунд она не понимала, где находится.

Перед ней был белый потолок собственной спальни. Из-под шторы пробивался сероватый предрассветный свет, а телефон на тумбочке показывал 6:45.

Океан исчез.

Ветер тоже.

Но ощущение чужого присутствия не ушло сразу.

Эмили лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине комнаты, пока дыхание постепенно выравнивалось.

Потом схватила телефон.

Сон уже начинал стираться. Так происходило всегда: ещё секунду назад ты мог поклясться, что помнишь каждую деталь, а потом память словно захлопывала дверь прямо перед носом.

Она открыла заметки и быстро напечатала:

Океан. Закат. Светлые волосы. Голубые глаза с зелёным. Он подошёл. Сказал: «Наконец-то».

Эмили перечитала.

На экране всё выглядело до смешного жалко.

Несколько слов вместо места, где ещё минуту назад она чувствовала холодный песок под ногами и солёный ветер на губах.

Она попыталась вспомнить его лицо точнее.

Получалось.

Вот что было непривычно.

Обычно лица из снов исчезали первыми — оставалось приблизительное впечатление, набор деталей, которые уже через час невозможно было собрать обратно. Сейчас она всё ещё видела его глаза. Линию рта. Светлые волосы. Даже выражение, с которым он смотрел на неё перед тем, как заговорить.

Эмили добавила:

Я раньше его не видела.

Задумалась и поставила точку.

Где-то внизу заработала кофемашина.

Значит, мать уже встала.

Маргарет Харрис относилась к утру с той же дисциплиной, с какой относилась практически ко всему в своей жизни. В шесть сорок пять кухня начинала пахнуть кофе, в семь на столе появлялся завтрак, а в семь десять дочь должна была хотя бы убедительно изображать человека, способного принимать разумные решения.

С последним в последнее время возникали сложности.

— Эмили! Ты встала?

Голос матери донёсся снизу почти одновременно с этой мыслью.

Эмили посмотрела на дверь.

— Вроде того!

Формально это было правдой.

Она уже сидела на кровати.

Для семи утра вполне достойное начало.

Эмили поднялась и подошла к окну.