Руки ее отца, работающего с кожей в мастерской, руки сильные и ловкие. Она восхищалась его талантом. Ее десятый день рождения и новые часики в красивой синей коробочке, с кожаным браслетом, который изготовил отец: мощный, пьянящий запах кожи и тихое тиканье часов. Подарок очаровал ее. Да, она им гордилась. Но Мама сказала, что в школу их надевать нельзя. Девочка может разбить их или потерять. Она показала их только своей лучшей подруге, Армель, и та чуть не умерла от зависти!
Где сейчас Армель? Она жила в конце улицы, они вместе ходили в школу. Но Армель уехала из Парижа в начале школьных каникул. Она отправилась вместе с родителями куда-то на юг. Девочка получила от нее одно-единственное письмо, и всё. Армель, очень умная, с рыжими волосами. Она знала назубок всю таблицу умножения и выучивала даже самые запутанные правила грамматики.
Но больше всего девочке нравилось в подруге то, что она ничего не боялась. Даже когда в классе начинали реветь, как бешеные волки, сирены воздушной тревоги и все вскакивали с мест, Армель сохраняла спокойствие. Она брала подругу за руку и вела в школьный подвал, пахнущий плесенью, не обращая внимания на испуганные перешептывания других учеников и приказания, которые дрожащим голосом отдавала мадемуазель Диксо. Потом они прижимались друг к другу, плечо к плечу, во влажной темноте, сквозь которую едва пробивался дрожащий свет свечей, и так сидели – им казалось, что долгие часы. Они слушали рокот самолетов над их головами, пока мадемуазель Диксо читала им Жана де Лафонтена или Мольера, стараясь унять дрожь в руках. «Посмотри на ее руки, – хихикала Армель, – ей страшно, она едва читает, ну посмотри же». Девочка бросала на подругу вопросительный взгляд и шептала: «А тебе разве не страшно? Ну хоть чуточку?» Ответ начинался с колыхания рыжих кудрей: «Мне? Нет. Мне не страшно». Иногда, когда от грохота самолетов начинали дрожать грязные стены подвала, а голос мадемуазель Диксо прерывался и стихал, Армель вцеплялась в руку подруги и сжимала ее изо всех сил.
Ей очень не хватало Армель, ей бы так хотелось, чтобы она была здесь и сказала, что бояться не надо. Ей не хватало веснушек Армель, ее лукавых глаз и дерзкой улыбки. Думай о вещах, которые ты любишь, которые делают тебя счастливой.
Прошлым летом или позапрошлым, точно она уже не помнила, Папа отвез их на несколько дней в деревню, к реке. Названия реки она тоже не помнила, помнила только, что вода так нежно, так чудесно ласкала ей кожу. Отец попытался научить ее плавать. Прошло несколько дней, но она могла только барахтаться, как неуклюжий щенок, что очень веселило всех вокруг. А на берегу ее братик заходился от возбуждения и радости. Он был тогда совсем маленьким. Она весь день бегала за ним следом, чтобы успеть поймать, прежде чем он с визгом поскользнется на глинистых берегах потока. Мама и Папа были такими спокойными, такими молодыми, такими влюбленными. Мама клала голову на плечо Папы. Девочка вспоминала о маленькой гостинице на берегу, где они ели простые и вкусные блюда, на воздухе, в увитой зеленью беседке. Хозяйка попросила ее помочь разнести кофе, и она чувствовала себя большой и важной, пока не опрокинула чашку на туфли клиента. Но хозяйка не рассердилась, она была очень милой.
Девочка подняла голову и увидела, что мать разговаривает с Евой, молодой женщиной, которая жила неподалеку от них. У Евы было четверо маленьких детей, мальчишек, ужасных непосед, девочка их не очень любила. На лицо Евы легла та же печать, что и у матери, она выглядела растерянной и постаревшей. «Как могли эти женщины так постареть всего за одну ночь?» – подумала девочка. Ева тоже была полькой. И ее французский, как и у матери, был не очень хорош. Семья Евы, как и родня отца и матери девочки, все еще оставалась в Польше: родители, тети и дядья. Девочка вспомнила тот ужасный день – когда же это было? не так уж и давно, – день, когда Ева получила письмо из Польши и кинулась к ним, вся в слезах, чтобы рухнуть в объятия матери. Та постаралась ее утешить, но девочка знала, что мать тоже испытала удар. Никто так и не пожелал ей объяснить, что случилось, но девочка поняла, сосредоточенно ловя каждое слово на идише, которое могла разобрать, несмотря на рыдания. В Польше происходили ужасные вещи: целые семьи были убиты, дома сожжены. Остались только пепел и руины. Она спросила у отца, все ли хорошо с дедушкой и бабушкой, – теми самыми, чьи фотографии стояли на мраморном камине в гостиной. Отец ответил, что не знает. Новости из Польши были плохие, но он не хотел ничего ей рассказывать.
Не сводя глаз с Евы и матери, девочка спросила себя, правы ли были родители, оберегая ее от всех тревожных и тяжелых новостей, держа ее в неведении. Правы ли были, когда не стали объяснять, почему все так изменилось для них с начала войны. Как в тот день в прошлом году, когда муж Евы не вернулся. Он исчез. Куда он пропал? Никто не хотел ей говорить. Она терпеть не могла, когда с ней обращались как с ребенком. Терпеть не могла, когда взрослые переходили на шепот, стоило ей зайти в комнату.
Если бы они ей сказали, если бы сказали все, что знали сами, ей было бы сегодня легче?
– Со мной все в полном порядке, просто немного устала, и все. Ну, кого вы еще сегодня ждете?
Прежде чем Эрве успел ответить, в комнату зашел Кристоф – воплощение истинно парижского шика, весь в изысканной гамме цветов – в хаки и молочно-белом, и с ароматом духов класса люкс. Кристоф был чуть моложе Эрве, круглый год ходил загорелым и стягивал волосы с пробивающейся сединой в хвост на затылке, «а-ля Карл Лагерфельд».
В ту же секунду в дверь позвонили.
– Ага, – сказал Кристоф, посылая мне поцелуй, – это, наверно, Гийом.
И побежал открывать.
– Гийом? – поинтересовалась я у Эрве.
– Новый друг. Работает в рекламе. Разведен. Умный парень. Тебе он очень понравится. Нас будет всего четверо. Остальные уехали за город, все-таки три дня выходных.
Гийом был высоким, темноволосым, ближе к сорока. Он принес ароматизированную свечу и букет роз.
– Познакомься, это Джулия Джармонд, – представил меня Кристоф. – Наша любимая подруга-журналистка, мы знаем ее еще с тех пор, когда ты был совсем юным.
– То есть со вчерашнего дня… – пробормотал Гийом с чисто французской галантностью.
Я старалась почаще улыбаться, зная, что Эрве следит за мной. Странно, ведь в любое другое время я бы доверилась ему. Рассказала бы, как странно я себя чувствую всю последнюю неделю. О проблемах с Бертраном. Я всегда стойко переносила провокации мужа, его иногда очень неприятный юмор. Меня это никогда не задевало и не смущало. Но сейчас все переменилось. Раньше я восхищалась его умом, присущим ему сарказмом. Я только больше влюблялась в него.
Люди смеялись его остротам. Они его даже немного побаивались. За его неотразимым смехом, искристыми синими глазами и чарующей улыбкой скрывался человек жесткий и требовательный, привыкший получать все, что захочет. Я сносила все это, потому что всякий раз, когда он понимал, что задел меня, он приносил извинения, не жалея цветов и подарков. И страстной любви. Именно в постели наша связь с Бертраном становилась истинной – там никто ни над кем не стремился взять верх. Я вспомнила, как Чарла однажды сказала мне после какой-то особенно едкой тирады моего супруга: «Интересно, этот монстр хоть изредка обращается с тобой по-человечески?» Потом, увидев, что я слегка покраснела, добавила: «Господи! Вот теперь картина ясна. Воссоединение на постели. Дело сильнее слов!» И она вздохнула, похлопав меня по руке. Почему же сегодня вечером я не стала откровенничать с Эрве? Что-то меня удерживало. Я так и не промолвила ни слова.
Когда мы расселись за большим восьмиугольным столом, Гийом спросил меня, в каком издании я работаю. Я ответила, но на его лице ничего не отразилось. Французы не знали «Seine Scenes». Его читали только живущие в Париже американцы. Мне было все равно. Я никогда не гонялась за славой. У меня была хорошо оплачиваемая работа, которая оставляла мне свободное время, несмотря на приступы деспотизма у Джошуа, и меня это вполне удовлетворяло.
– И над чем вы сейчас работаете? – вежливо спросил Гийом, наматывая на вилку зеленые тальятелле.
– Над Вель д’Ив, – ответила я. – Скоро будет шестидесятилетний юбилей.
– Ты имеешь в виду ту облаву во время войны? – уточнил Кристоф с полным ртом.
Я собиралась ответить, когда заметила, что вилка Гийома застыла между его ртом и тарелкой.
– Да, та большая облава на Зимнем велодроме, – подтвердила я.
– Но ведь дело было где-то за пределами Парижа? – продолжал Кристоф, не прекращая жевать.
Гийом мягко положил вилку. Его глаза не отрывались от моих. Темные глаза, изящные, четко очерченные губы.
– Нацистские штучки, я полагаю, – сказал Эрве, подливая еще шардоне. Никто из них двоих, кажется, не заметил, как исказилось лицо Гийома. – Нацисты хватали евреев во время Оккупации.
– На самом деле это были не немцы… – начала я.
– Это была французская полиция, – прервал меня Гийом. – И это произошло в центре Парижа. На стадионе, где проходили знаменитые велосипедные гонки.
– Ну да? Правда? – удивился Эрве. – А я думал, что это были нацисты и где-то в пригороде.
– Я изучаю информацию по теме вот уже неделю, – пояснила я. – По приказу немцев, это да, но все сделала французская полиция. Ты не проходил это в школе?
– Я уже не помню. Но вряд ли, – признался Кристоф.
Глаза Гийома снова уставились на меня, словно он пытался что-то выведать. Меня это смутило.
– Просто в голове не укладывается, – протянул Гийом с ироничной усмешкой, – сколько французов до сих пор не знают, что там произошло. А как американцы? Вы были в курсе, прежде чем начали работать над сюжетом, Джулия?
Я не отвела взгляд:
– Нет, я ничего не знала, и в семидесятые годы никто мне ничего об этом не рассказывал в школе в Бостоне. Но теперь я кое-что знаю. И то, что я прочла, меня потрясло.
Эрве и Кристоф замолчали. Они выглядели растерянными, не знали, что сказать. В конце концов заговорил Гийом:
– В июле девяносто пятого Жак Ширак стал первым президентом Французской республики, привлекшим внимание к той роли, которую сыграло французское правительство во время Оккупации. Особенно в связи с этой облавой. Его речь была на всех первых полосах. Вы помните?
В ходе своих поисков я наткнулась на речь Ширака. Она была совершенно недвусмысленной. Но шестью годами раньше она прошла мимо меня. А мальчики – я продолжала их так называть, это было сильнее меня, – очевидно, вообще не помнили об этой речи. Они смотрели на Гийома широко открытыми, удивленными глазами. Эрве курил сигарету за сигаретой, а Кристоф грыз ногти – так он делал всегда, когда нервничал или чувствовал себя неловко.
За столом надолго воцарилось молчание. Даже странно, что в этой комнате может быть так тихо. Здесь прошло столько шумных, веселых вечеринок, люди хохотали до упаду, шуточки сыпались одна за другой, оглушительно гремела музыка. Столько игр, поздравлений с днем рождения, танцев до зари, несмотря на ворчащих соседей, которые швабрами стучали в потолок.
Молчание было тягостным и болезненным. Когда Гийом снова заговорил, его голос изменился. Лицо тоже. Он побледнел и больше не мог смотреть нам в глаза. Склонился головой к тарелке, к которой так и не притронулся.
– Моей бабушке было пятнадцать лет в день облавы. Ей сказали, что она свободна, потому что они забирали только детей помладше, от двух до двенадцати лет, вместе с родителями. Она осталась одна. Всех остальных увели. Ее младших братьев, младшую сестру, мать, отца, дядю. Тогда она видела их в последний раз. Никто не вернулся. Никто.
Глаза девочки так и не оправились от ночного кошмара. Они слишком много видели. Перед самым восходом беременная женщина родила недоношенного ребенка, мертвого. Девочка была свидетельницей криков и слез. Она видела, как показалась голова ребенка, измазанная кровью, между ног его матери. Она знала, что лучше не смотреть, но это было сильнее ее: завороженная и объятая ужасом, она не могла отвести взгляд. Она видела мертвого младенца, его серую восковую кожу, – он был похож на скорченную куклу, которую поспешили прикрыть грязной простыней. Женщина продолжала невыносимо стонать, и никто не был в силах ей помочь.
На заре отец опустил руку в карман девочки, чтобы забрать ключ от шкафа. Затем он пошел поговорить с полицейским. Показал тому ключ. Объяснил ситуацию. Девочка видела, что он пытается сохранять спокойствие, хотя явно был на пределе. Объяснил, что ему необходимо забрать сына, которому всего четыре года. Он должен вернуться в квартиру. Он только возьмет сына и немедленно придет обратно, честное слово. Полицейский рассмеялся ему в лицо: «И ты думаешь, я тебе поверю, дурачина несчастный?» Отец продолжал настаивать, предложил полицейскому поехать с ним, повторял, что хочет только забрать ребенка и сразу же вернется. Полицейский велел ему отстать. Отец вернулся на свое место, сел сгорбившись. И заплакал.
Девочка забрала у него ключ и положила себе в карман. Она все думала, сколько еще выдержит брат. Он наверняка ждал ее. Он ей верил. Верил безоглядно, до конца.
Ей была невыносима мысль, что он ждет ее, один, в темноте. Он наверняка хочет есть и пить. Вода, скорее всего, давно кончилась. И батарейка в фонарике села. И все равно лучше уж так, чем оказаться в ловушке здесь, – вот что она думала. Что может быть хуже, чем эта адская вонь, удушающая жара, пыль и орущие или умирающие люди.
Она посмотрела на мать: та ушла в себя и уже два часа ничего не говорила. Потом на отца: лицо у него было потерянное, глаза ввалились. Потом посмотрела вокруг себя. Увидела Еву и ее несчастных, измученных детей. Увидела семьи, всех этих людей, незнакомых, но с такой же, как у нее, желтой звездой на груди. Увидела тысячи детей, беспокойных, перевозбужденных, голодных, страдающих от жажды; самые маленькие еще ничего не понимали, только думали, что эта странная игра слишком затянулась, и просили вернуться домой, чтобы снова оказаться в своей постели с любимым плюшевым мишкой.
Она попыталась передохнуть, опустив подбородок на колени. Жара, чуть спавшая за ночь, вернулась с первыми лучами солнца. Девочка не понимала, как сможет выдержать здесь еще один день. И чувствовала себя такой ослабевшей, такой усталой. Горло было сухим, как пергамент. Желудок болел, потому что был пуст.