На самом деле работа была не из легких. Сроки были самые сжатые, а Джошуа отличался деспотизмом. Я хорошо к нему относилась, и все-таки он был настоящим тираном. Из тех шефов, которые отказываются принимать во внимание личную жизнь, браки, детей. Если сотрудница беременела, она становилась невидимкой. Если мать должна была остаться дома с больным ребенком, он испепелял ее взглядом. Однако у него был острый глаз, настоящий издательский талант и потрясающий дар улавливать момент. Мы склонялись перед ним, а стоило ему повернуться спиной – стенали, но работали на износ. Лет пятидесяти, родившийся и выросший в Нью-Йорке, вот уже десять лет живущий в Париже, Джошуа имел добродушный вид, которому категорически не стоило доверять. У него было вытянутое лицо и нависающие веки. Но едва он открывал рот, как становилось ясно, что говорит непререкаемый шеф. Его слушали. И никто не осмеливался его перебивать.
Бамбер был из Лондона, ему не исполнилось еще и тридцати. Он нависал каланчой в метр восемьдесят с лишком, носил очки с сиреневыми стеклами, множество пирсингов и красил волосы в оранжевый цвет. Ему был присущ чисто британский изысканный юмор, который я находила совершенно неотразимым, хотя Джошуа редко его улавливал. К Бамберу я питала слабость. А еще он служил настоящей опорой в те дни, когда Джошуа бывал не в духе и срывал свое настроение на нас. Бамбер был надежным союзником.
Алессандра была наполовину итальянкой с идеальной кожей и ненасытными амбициями. Красивая девушка с блестящими черными вьющимися волосами и ровно теми пухленькими губками, от которых мужчины дуреют на глазах. Я так и не смогла разобраться, люблю я ее или нет. Она была вдвое младше меня, а зарабатывала уже столько же, хотя мое имя появилось в выходных данных журнала гораздо раньше, чем ее.
Джошуа пробежал список будущих статей. Предстояло написать солидный аналитический обзор президентских выборов – серьезный сюжет с учетом спорной победы Жана-Мари Ле Пена в первом туре. Я особенно не рвалась взваливать это на себя и втайне порадовалась, когда он достался Алессандре.
– Джулия, – сказал Джошуа, глядя на меня из-под очков, – шестидесятилетие Вель д’Ив. Это по твоей части.
Я откашлялась. Что он такое сказал? Я расслышала что-то вроде «вельдив».
Что бы это могло значить?
Алессандра снисходительно посмотрела на меня.
– Шестнадцатое июля сорок второго года? Ни о чем не говорит? – промурлыкала она.
Я терпеть не могла этот медовый голосок мадам Всезнайки, которым она иногда изъяснялась. Как, например, сегодня.
Джошуа продолжил:
– Облава на Зимнем велодроме. Сокращенно Вель д’Ив. Знаменитый крытый стадион, где проходили велосипедные гонки. Туда были свезены тысячи еврейских семей и заперты в жутких условиях. Потом их отправили в Освенцим, и они все погибли в газовых камерах.
Я начала что-то припоминать. Но довольно смутно.
– Да, – уверенно сказала я, глядя в глаза Джошуа. – О’кей, и что я должна сделать?
Он втянул голову в плечи:
– Можешь начать с поиска выживших и свидетелей. Затем выяснишь детали памятных мероприятий: кто организует, где, когда. Потом мне будут нужны факты. Что именно произошло. Весьма деликатная работа, ты же понимаешь. Французы всегда проявляют крайнюю сдержанность, стоит заговорить обо всем этом – Виши, Оккупация… То, чем они не слишком гордятся.
– Я знаю кое-кого, кто сможет тебе помочь, – предложила Алессандра чуть менее снисходительно. – Франк Леви. Он основатель одной из самых крупных организаций, помогающих евреям отыскать родных после Холокоста.
– Я слышала о нем, – откликнулась я, записывая имя.
Франк Леви действительно был известной личностью. Он выступал на конференциях и писал статьи о расхищении имущества евреев и депортации.
Джошуа отхлебнул глоток кофе.
– Мне не нужно никакой размазни, – сказал он. – И никакой сентиментальщины. Только факты. Свидетельства. И… – он бросил взгляд на Бамбера, – хорошие фото, способные встряхнуть любого. Поройся в архивах. Как сама понимаешь, много ты там не нароешь, но, может, этот Леви поможет найти что-то еще.
– Для начала я сам съезжу в Вель д’Ив, – бросил Бамбер. – Просто чтоб иметь представление.
Джошуа иронично усмехнулся:
– Вель д’Ив больше не существует. Его снесли в пятьдесят девятом.
– А где он был? – спросила я, счастливая тем, что оказалась не единственной невеждой.
У Алессандры опять ответ был наготове:
– Улица Нелатон. В Пятнадцатом округе.
– Все равно имеет смысл туда съездить, – сказала я, глядя на Бамбера. – Возможно, на этой улице еще остались люди, которые помнят, что там случилось.
Джошуа пожал плечами.
– Попытай счастья, если хочешь, – бросил он. – Но сильно сомневаюсь, что ты найдешь кучу людей, готовых об этом распространяться. Как я уже сказал, для французов это очень чувствительная тема, и они до сих пор ее сторонятся. Не забудьте, что именно французская полиция задержала те еврейские семьи. Не нацисты.
Слушая Джошуа, я постепенно осознавала, как мало знаю о событиях, произошедших в Париже в июле сорок второго. Это не входило в мою школьную программу в Бостоне. А с тех пор как я перебралась в Париж, назад тому уже двадцать пять лет, я ничего об этом не читала. Похоже, тут было нечто вроде тайны. Нечто, зарытое в прошлом. О чем никто не говорит. Мне не терпелось усесться за компьютер и начать поиски в Интернете.
Как только собрание закончилось, я устремилась в ту каморку, которая служила мне кабинетом, прямо над шумной улицей Мабёф. Мы сосуществовали в тесноте. Но я привыкла и не обращала внимания. Дома мне работать было негде. Бертран пообещал, что в новой квартире у меня будет большой кабинет. Мой собственный. Наконец-то! Слишком уж хорошо, даже не верилось. Впрочем, к такой роскоши быстро привыкаешь.
Я включила компьютер, зашла в Интернет, открыла «Гугл». Набрала «зимний велодром вель д’ив». Сайтов было очень много. И очень конкретных. Большая часть на французском.
Я читала весь день. Ничего больше не делала, только читала, записывала информацию, искала книги об Оккупации и облавах. Отметила, что многих изданий уже не было в доступе. Потому, что никто не хотел читать про Вель д’Ив? Это никого не интересовало? Я обзвонила несколько книжных магазинов. Мне ответили, что будет сложно отыскать то, что мне нужно. Сделайте все возможное, попросила я.
Вконец вымотанная, я выключила компьютер. Болели глаза. Голова гудела, а на сердце была тяжесть. На меня давило то, что я узнала.
Более четырех тысяч еврейских детей были собраны на Вель д’Ив, большинству было от двух до двенадцати лет. Почти все они были французами, то есть родившимися во Франции.
Никто из них не вышел живым из Освенцима.
День, казалось, никогда не кончится. Это было невыносимо. Прижавшись к матери, девочка смотрела, как окружавшие их люди медленно сходили с ума. Ни есть, ни пить было нечего. Жара стояла невыносимая. Воздух был насыщен сухой раздражающей пылью, от которой щипало в глазах и в горле.
Большие ворота стадиона были закрыты. Вдоль стен выстроились полицейские с непроницаемыми лицами, они молча грозили им оружием. Некуда идти. Ничего не поделать. Оставалось только сидеть и ждать. Но чего ждать? Что с ними будет, что будет с ее семьей и со всеми этими людьми?
Вместе с отцом она попыталась добраться до туалетов на другой стороне арены. В нос ударило невообразимое зловоние. Было слишком мало кабинок для такого количества людей, и вскоре туалетами уже нельзя было пользоваться. Девочке пришлось присесть у стены, чтобы облегчиться, борясь с неудержимыми рвотными позывами и прижимая руку ко рту. Люди писали и испражнялись, где могли, мучаясь от стыда, сломленные, скорчившиеся, как животные. Она увидела старую женщину, которая пыталась сохранить остатки собственного достоинства, спрятавшись за пальто мужа. Другая задыхалась от ужаса и трясла головой, зажав руками нос и рот.
Девочка шла за отцом сквозь толпу, возвращаясь к тому месту, где они оставили мать. Они с трудом пробирались по трибунам, заваленным пакетами, сумками, матрасами, люльками. Из-за людей арена казалась черной. «Сколько же их тут?» – подумала девочка. Дети бегали по проходам, неряшливые, грязные, и кричали, что они хотят пить. Беременная женщина, почти потерявшая сознание от жары и жажды, вопила из последних сил, что она умирает, что она вот-вот умрет. Какой-то старик вдруг рухнул, вытянувшись во весь рост на пыльной земле. Лицо у него сделалось синим, его сотрясали конвульсии. Никто не отреагировал.
Девочка села рядом с матерью. Та была на удивление спокойна. Она больше ничего не говорила. Девочка взяла ее руку и сжала в своей. Мать будто не почувствовала. Отец подошел к полицейскому и попросил воды для жены и детей. Тот сухо ответил, что воды сейчас нет. Отец сказал, что это отвратительно, никто не имеет права обращаться с ними как с собаками. Полицейский повернулся к нему спиной и отошел.
Девочка опять заметила Леона, мальчика, которого видела в гараже. Он слонялся в толпе и не сводил глаз с закрытых ворот. Она обратила внимание, что на нем не было желтой звезды – она была сорвана. Девочка встала и подошла к нему. Лицо у него было грязное, один синяк на левой щеке, другой на ключице. «Неужели она станет похожа на него, на измученное, побитое существо?» – подумала она.
– Я выберусь отсюда, – сказал он ей тихо. – Родители велели мне так и сделать. Прямо сейчас.
– Но как ты это сделаешь? – удивилась она. – Тебе же полицейские не дадут.
Мальчик посмотрел на нее. Он был того же возраста, что и она, десяти лет, но выглядел намного старше. В нем не осталось ничего детского.
– Найду способ, – твердо сказал он. – Родители велели мне бежать. Они сняли с меня звезду. Это единственный выход. Иначе конец. Конец нам всем.
Ее опять охватил леденящий страх. Конец? Неужели мальчик прав и это действительно конец?
Он глянул на нее с долей презрения:
– Ты мне не веришь, да? А ведь тебе следовало бы пойти со мной. Сорви свою звезду, и идем прямо сейчас. Мы спрячемся. Я о тебе позабочусь. Я знаю, что делать.