Лаундж-бар "Звезда галактики" Вторичка

— Тин, — Кай изобразил притворный ужас, — ты меня, конечно, извини, но я, кажется, пропустил ту часть совещания, где мне выдали клонировочную машину. В базовой ветке я, между прочим, бармен. График с полудня до одиннадцати вечера, пять дней в неделю, в остальное время по местным задачам случайности организую. Тут тоже диспетчер вероятностей. Хоть по предварительному согласованию участия, а не по факту спонтанного коллапса волновой функции, и на том спасибо. В третьем контуре мне, если я не ошибаюсь, калибровочный клапан подкручивать уже пора. Если в ближайшее время не вмешаться, потом придется там сидеть безвылазно, пока локальный градиент не схлопнется. А в четвёртом измерении я, судя по всему, вообще инструктор по технике безопасности для хроно-лифтов. Ты мне скажи честно: я пока в четырёх измерениях работаю, или мы сегодня ещё и пятое добавим, чтобы я точно не выспался?

Тина едва заметно улыбнулась уголком рта:

— Пятое пока не планируется. Но ты же у нас универсальный.

— Универсальный, — фыркнул Кай. — Ладно, допустим. А отпуск? — он посмотрел на неё с наигранной надеждой. — Мне положен отпуск? Хоть неделю? Просто чтобы лежать и смотреть в потолок.

— И не надейся, — ответила Тина без тени иронии. — Потому что, если ты не работаешь, значит, ты не существуешь. Это же базовая физика процесса.

Кай закрыл лицо ладонью:

— Ненавижу, когда ты права.

— Знаю, что права — Тина наконец улыбнулась по-настоящему. — Поэтому и говорю.

Кот широко зевнул, показав розовую пасть и полный комплект зубов, после чего демонстративно отвернулся от Кая и уткнулся носом в локоть Лики. Дискуссия, по его мнению, была окончена.

Открыл глаза. Потолок — белый, с аккуратными квадратами акустических плит. Так выглядят потолки в любых клиниках мира — от земного реабилитационного центра до лунного медблока. Гравитация — одна G, это я почувствовал сразу: тело ватное, тяжёлое, но послушное. Не невесомость. Земля.

Попытка повернуть голову отозвалась в затылке тупым, но терпимым ударом, как будто внутри черепа кто-то аккуратно постучал. Рефлекторно захотелось сказать «войдите». А потом мир слегка поплыл, и я зажмурился.

— Не двигайтесь, пожалуйста, — голос раздался справа, спокойный и деловой.

Я все-таки повернул голову (осторожно, очень осторожно) и увидел молодую женщину в белом халате. Лет тридцать, волосы собраны в пучок, на лице профессиональная улыбка.

— Анна, медсестра, — представилась она, подходя к койке. — Вам нельзя пока двигаться. Сейчас проверю повязку, посмотрю, как зрачки реагируют. Голова не кружится?

— Если не шевелиться, то нет, — ответил я. Голос прозвучал хрипло, как будто я не разговаривал сутки.

— Отлично. Значит, сознание ясное, ориентировка сохранена. На затылке у вас шишка, как у космонавта после неудачной стыковки.

— Я и есть космонавт после неудачной стыковки, — пробормотал я. — Только стыковка была с землёй. И гравитация подвела. В космосе хотя бы падаешь медленно. А тут — бац, и привет.

Аня рассмеялась, поправляя повязку на голове. После окончания осмотра она сделала какую-то пометку в своем планшете.

— Скоро врач зайдёт, посмотрит вас. У вас ЧМТ средней тяжести, так что придется дня три полежать.

Медсестра ушла, и я остался лежать, глядя в потолок. Пытался вспомнить, как именно я упал. Тропа, гравий, нога поехала, пытался тормозить руками — это помню. Дальше — провал.

Примерно через час пришёл врач. Мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и седеющими висками. Халат сидел на нём так, будто он в нём спал.

— Белов Михаил Анатольевич? — спросил он, глядя в планшет.

— Он самый, — ответил я.

— Я доктор Сергеев. Сейчас посмотрю вас.

Он подошёл, посветил фонариком в глаза, попросил посмотреть в сторону, вверх, вниз. Проверил рефлексы, попросил сжать его пальцы.

— ЧМТ средней тяжести, — сказал он наконец. — Ушиб головного мозга лёгкой степени, ушиб мягких тканей головы — наблюдаем пять дней, потом МРТ. Вывих плеча — вправили, зафиксировали повязкой. Ссадины на локтях, предплечьях, ладонях, бёдрах и коленях — обработали. Постельный режим минимум пять дней. Первые три дня самостоятельно не вставать, если еще один ушиб не хотите заполучить. При необходимости зовите медсестру. Кнопка вызова возле вашей кровати. Если всё нормально — через пару недель выписка.

— А если ненормально? — я попытался приподняться, но голова отозвалась такой пульсацией, что я зашипел.

— Тогда добавим дней, — невозмутимо ответил Сергеев. — Но пока всё в норме. Главное — не делайте резких движений. Не наклоняйтесь. Не пытайтесь самостоятельно встать раньше времени.

— Понятно, — кивнул я, тут же пожалев об этом. — А как же Луна? Я в космос смогу?

Сергеев посмотрел на меня так, будто я только что сказал, что собираюсь маршировать по Луне босиком.

— Молодой человек, вы сейчас не то что на Луну — до туалета дойти не сможете без сопровождающего. Так что забудьте про Луну. Сначала — покой. Потом — наблюдение. Потом — реабилитация. Потом — космос. В таком порядке. И больше никаких горных троп, — добавил он, уже поворачиваясь к двери. — Хотя, судя по вашему анамнезу, вы и без меня это знаете.

Я про себя усмехнулся. Врач был прав.

— Ладно, — сказал я. — Слушаюсь.

Сергеев кивнул, сделал пометку в планшете и вышел.

Я закрыл глаза, пытаясь понять, что меня смущает. Не сотрясение. Не боль. Что-то другое. Что-то... Нужно вспомнить, а не получается.

И тут я снова услышал голос. В этот раз мужской.

— Ну, орёл, с посадкой вас.

Повернуть голову я не рискнул, «прекрасных» ощущений хватило во время беседы с доктором. Я медленно повернулся на бок всем корпусом. На соседней койке, полусидя на подушках, лежал мужчина. Лет шестьдесят, может, больше. Лицо обветренное, покрытое мелкими морщинами, как карта местности. На носу — очки в тонкой металлической оправе, чуть сползшие на кончик. На нём была потёртая джинсовая рубашка с закатанными рукавами, на тумбочке рядом с его кроватью лежали потертый ноутбук в наклейках, блокнот с загнутыми углами, диктофон и термос.

— Аркадий Ильич, — представился он, протягивая руку. Потом вспомнил, что у меня правая в фиксирующей повязке, и кивнул. — Журналист. Местная газета «Прибой», внештатник. А вы, смотрю, из тех, кто горы не любит.

— Я-то их люблю, — ответил я. — Это они меня не всегда любят в ответ.

Аркадий Ильич усмехнулся, поправив очки.

— Горы никого не любят, — сказал он. — Они просто есть. А мы к ним в гости приходим. И если забыть про это, то они напоминают. Камнепадом, осыпью, ветром. Я тут уже шестьдесят лет живу, и всё ещё учусь.

— Шестьдесят лет? — я приподнял бровь. — Вы с рождения тут?

— Коренной, — кивнул он. — Родился в посёлке за перевалом, там ещё геофизическая станция была. Потом станцию закрыли, я в город уехал. А десять лет назад обратно вернулся — понял, что мне тут лучше. Горы, море, воздух. И истории.

— Истории?

— Ну да, — Аркадий Ильич кивнул на свой блокнот. — Я же журналист. Мне истории нужны, а тут их полно.

Он помолчал, потом посмотрел на меня внимательно.

— Кстати, а вы кто по профессии? Не секрет?

Я пожал плечами.

— Инженер-радиационщик. Космонавт.

— Ага, — он кивнул с видом человека, который только что получил подтверждение какой-то своей теории. — Так и думал. По осанке видно. И по тому, как вы на потолок смотрите — будто там что-то рассчитываете.

— Ладно, — сказал я. — Допустим. А что за истории-то тут?

Аркадий Ильич посмотрел на меня хитро.

— Ну, например, ветер тут бывает разный. Иногда — с моря, иногда — с гор. А иногда — вообще ниоткуда.

На второй день мне стало немного легче. Голова всё ещё болела, но уже не так, чтобы хотелось выть. Тошнота прошла, осталось только ощущение, что внутри черепа сидит маленький гномик и стучит молоточком — уже не постоянно, а как бы по расписанию. Видимо, у него тоже был график с девяти до шести и перерыв на обед.

Я лежал, глядя в потолок, и пытался вспомнить, что меня смущает. Не сотрясение. Не боль. Что-то другое. Что-то... не получается вспомнить. Как слово на кончике языка — знаешь, что знаешь, но не можешь вытащить.

Потом я решил, что я, во-первых, мужик, а во-вторых, космонавт. Я в невесомости полгода провёл, я сам могу встать и дойти до туалета. Ну, или хотя бы попробовать.

Аркадий Ильич, похоже, ушёл на свои журналистские поиски — его койка была пуста, а на тумбочке не было термоса. Аню тоже не было слышно в коридоре уже минут двадцать.

Я аккуратно спустил ноги на пол. Посидел. Голова не закружилась. Отлично. Я встал — медленно, осторожно, держась за кровать. Ноги держали. Мир не плыл. Я сделал шаг. Второй. Третий.

И тут вестибулярка решила, что с меня хватит.

Мир дёрнулся — резко, будто пол наклонился на сорок пять градусов. Правая рука инстинктивно прижалась к груди, фиксируя больное плечо. Левая метнулась в сторону, ища опору, но не успела — предплечье лишь вскользь чиркнуло по углу тумбочки.

Тело сложило пополам, колени подкосились, и я начал оседать.

— Михаил Анатольевич!

Левая рука Ани резко обхватила меня за поясницу, правая ухватила за здоровое левое предплечье. С удивительной для такой хрупкой женщины силой она погасила инерцию и направила моё тело обратно на кровать, бережно обходя правую сторону.

— Вы что, с ума сошли? — её обаятельная улыбка куда-то исчезла. — Вам же доктор сказал — три дня не вставать!

— Я и не вставал, — пробормотал я, растирая левую руку. — Я просто... разминался.

— Разминался, — фыркнула она. — Разминайтесь лежа. В кровати. И ни как иначе.

Аня проверила повязку, потом вдруг нахмурилась:

— Странно, я же сюда зачем-то специально шла…

— За мной? — предположил я.

— Нет, — она посмотрела по сторонам. — Я... планшет искала. Забыла его где-то... Тут его нет…

Она пригрозила мне пальцем на прощание и ушла.

Я остался сидеть на кровати, растирая ушибленную руку, и думал о том, что гравитация — это всё-таки коварная штука, особенно, как это доктор сказал, после ушиба мозга. Даже до туалета дойти не могу без приключений.

Дверь палаты открылась минут через пятнадцать после ухода Ани. Вошёл Аркадий Ильич — с прогулки, судя по виду: на щеках румянец, в руках термос, а из кармана джинсовой рубашки торчала сложенная газета.

Он остановился в дверях, окинул меня взглядом — сначала мою позу (сижу на кровати, как суслик), потом на правую руку (которую я инстинктивно прижимал к боку).

— Ну что, — сказал он без тени удивления, — опять гравитация победила?

— Временно, — пробормотал я. — Тактическое отступление.

Аркадий Ильич усмехнулся, прошёл к своей койке, поставил термос на тумбочку, устроился на подушках с тем самым видом человека, который только что получил подтверждение какой-то своей давней теории.

— Я, когда шёл обратно, видел нашу медсестру, — сказал он, доставая из кармана гладкий камешек, и бережно водружая его на тумбочку между термосом и ноутом. — Бежала по коридору с таким видом, будто что-то важное найти не может.

Я ответил:

— Она сюда заходила, планшет свой искала. Странно, обычно она его из рук не выпускает.

— Ну, не скажи… — возразил мне Аркадий Ильич. — Чтобы перевязки делать обе руки нужны. Может и впрямь, где-то положила, да забыла.

— Может быть, — согласился я. — Расскажи, какие новости?

Аркадий Ильич оживился. Журналист в нём проснулся.

— О, новостей полно. Во-первых, на третьем этаже новый пациент — мужик с Камчатки, геолог, с язвой. Вчера в курилке познакомились. Я ему давай местную легенду травить, про НЛО на Пике Космоса. Он мне в ответ говорит: «Коллега, это метеозонд. У нас такие часто над горным хребтом носит». А я ему в ответ говорю: «Нет, метеозонды не подмигивают».

— Подмигивают? — я не удержался от усмешки.

— Ага, — кивнул Аркадий Ильич, и в глазах его плясали чёртики. — Он мне тоже: «Это как?» А я ему: «Ну, подмигнул, как глаз. И улетел». Представляешь? Метеозонд с глазом!

— И что он на это сказал?

— Сказал, мол: «Коллега, у метеозондов глаз нет. А если есть — то это уже не метеозонд».

— Мудро, — кивнул я.

— Во-вторых, — Аркадий Ильич продолжил, беря с тумбочки ручку и блокнот, — у нас тут трансформатор на подстанции опять искрит. Третий раз за месяц. Я медсёстрам сегодня утром говорю: «Девушки, пора экзорциста вызывать».

— И что они?

— Они мне сказали, что я опять несу чушь, — он усмехнулся. — Но я-то знаю. Трансформатор искрит не просто так. Он сигнал подаёт.

— Какой сигнал?

— А вот это, — Аркадий Ильич посмотрел на меня хитро, — я и пытаюсь выяснить.

Он замолчал, потом кивнул на мою руку.

— А ты, физик, поосторожнее. Гравитация — она, конечно, постоянная величина. Но в горах — она хитрая. Она как бы с характером.

— Я не физик, я радиационщик, — повторил, уже не в первый раз, я.

— А есть разница?! — улыбнулся в ответ он.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня спокойно, без насмешки, но с какой-то странной уверенностью — как человек, который знает что-то, чего не знают другие.

— Аркадий Ильич, — сказал я медленно. — Вы мне вчера про ветер рассказывали и про камни, которые шепчут, сегодня — про трансформатор, который сигнал подаёт, про метеозонды с глазами и про гравитацию с характером. Это всё — одна история? Или разные?

Аркадий Ильич помолчал. Потом усмехнулся.

— А ты как думаешь? — сказал он. — Ты же инженер. Ты же должен понимать: если разные явления дают один паттерн — значит, причина одна.

— И какая же?

Он пожал плечами.

— А вот это, — сказал он, — хороший вопрос.

Он замолчал, посмотрел в окно, где солнце уже начало клониться к закату.

— Ладно, — сказал он наконец. — Не буду тебя грузить. Ты и так с разбитой головой. Отдыхай. А я пойду — мне статью дописывать. Про метеозонды, которые подмигивают.

Он встал, направился в сторону двери.

— И ещё, физик. Если опять захочешь встать — позови кого-нибудь, кнопку вызова медсестры не просто так тут прикрутили. А то гравитация, она, конечно, постоянная. Но сегодня она явно в ударе.

И вышел.

Я остался сидеть на кровати, глядя в дверь.

На четвертый день мне стало ещё лучше. Голова болела меньше, тошнота прошла совсем, гномик с молоточком, похоже, ушёл на обеденный перерыв и решил не возвращаться. К вечеру я уже мог сидеть, даже вставать — осторожно, держась за кровать. Ноги держали, мир не плыл. Почти.

Телефон на тумбочке завибрировал. Экран треснутый, но работал. Я потянулся левой рукой, стянул его на кровать.

Ситников.

— Миша? — голос ровный, собранный, как на разборе полёта. Но я знал Ситникова достаточно хорошо, чтобы слышать: за этой ровностью — что-то тяжёлое. — Добрый вечер. Как самочувствие?

— Я уже... вертикален. Почти.

— Хорошо. Слушай, я по делу. Коротко не получится, так что ты лежи и слушай. Если голова закружится — скажи, я подожду.

— Голова на месте. Более-менее.

— Замечательно. — Он помолчал пару секунд, как будто собирал мысли в аккуратную стопку. — Значит, так. Ситуация тут у нас критическая. Мне сейчас не до деталей — по телефону не тот формат, да и гриф на части документов такой, что я тебе их даже пересказать не имею права. Но суть в следующем. По марсианской программе возникли нестыковки в расчётах радиационной защиты. Причём нестыковки не на уровне «давайте пересчитаем с учётом новых данных», а на уровне «у нас тут цифры, которые не должны существовать в природе». Я не могу сказать, откуда они взялись, но они есть, и они плохие.

Он сделал паузу. Я слышал, как он дышит — ровно, размеренно, как человек, который привык контролировать каждую интонацию.

— Дальше. Ты помнишь свои расчёты по пассивному экранированию? Дозиметрия, моделирование воздействия на экипаж, допустимые дозы при разных сценариях вспышек?

— Помню, — сказал я. — Я как раз в конце прошлой вахты начал сводить данные из Центра прогноза космической погоды.

— Вот именно. Так вот, Миша, мне нужны эти расчёты. Все. Включая то, что ты ещё не дописал или не досчитал. Включая черновики, наброски, даже те идеи, которые ты сам считаешь сырыми. Особенно те, которые считаешь сырыми. Потому что то, что у нас сейчас на столе в ЦУПе, — это... — он замолчал, подбирая слово, — это не то, с чем можно работать. Наши стандартные модели защиты дают результаты, которые, мягко говоря, не внушают оптимизма. А твои подходы к моделированию радиационных рисков — это единственное, что выглядит как направление, в котором можно копать.

Я молчал. Пытался собрать мысли. Гномик в голове стукнул молоточком — аккуратно, но настойчиво.

— Валентин Петрович, — сказал я медленно. — Я сейчас в клинике. У меня ЧМТ средней тяжести, вывихнутое плечо и вестибулярка, которая работает через раз. Я физически не могу сесть за расчёты.

— Знаю, — голос Ситникова стал мягче, но не намного. — Поэтому я и не говорю «садись и считай прямо сейчас». Я говорю: начни думать. В голове крути, пока лежишь. Вспоминай, что там у тебя было в последних циклах. Какие допущения, какие граничные условия, где ты сам видел слабые места. А когда выпишешься — у тебя будет необходимый доступ к данным, я уже предварительно договорился.

Он снова помолчал. Потом добавил — тише, как будто это было самое важное:

—Ты посмотришь, скажешь, что думаешь. Хорошо?

— Хорошо, — сказал я. — Я посмотрю.

— Вот и отлично. — В его голосе появилось что-то, похожее на облегчение. — И ещё одно, сынок. Тут у нас за последние дни какие-то странности пошли. Сначала на сервере при пересчёте данных по «Альбатросу» вылезла ошибка — и система сама, без запроса, подтянула из архива твой файл по радиационной защите. Тот, что ты перед последним вылетом залил. Его полгода никто не открывал. А тут — бац, и он на экране. Я проверил — цифры ложатся в картину пугающе точно.

Он перевёл дыхание.

— Потом врач-радиолог из ИМБП приехал в Центр по какому-то своему вопросу. Мы с ним говорили утром за кофе о всяком разном, ну, считай, что о погоде. И он вдруг, ни с того ни с сего, упомянул свежие данные по кумулятивному эффекту протонного облучения. Я, конечно, сразу попросил передать, а он говорит: Так я уже передал. Мне вчера из вашего отдела позвонили, я попросил коллегу выслать».

Я закрыл глаза. Пытался собрать мысли в кучу.

— Миша, — продолжил он, — Вселенная иногда подкидывает нам подарки. И иногда эти подарки надо хватать руками, пока они не передумали. Выздоравливай, сынок. И... будь осторожнее.

— Буду, — пообещал я.

Он положил трубку.

Я опустил телефон на грудь и лежал, глядя на плитки потолка. Гномик стукнул ещё раз — на этот раз как будто в подтверждение.

— Миша? — голос Аркадия Ильича раздался с соседней койки. — Ты чего такой бледный? Тебе плохо?

— Нет, — сказал я. — Нормально. Просто... задумался.

— О чём?

Я посмотрел на него.

— О цифрах, — сказал я. — Которые не сходятся.

Аркадий Ильич приоткрыл один глаз, посмотрел на меня внимательно, потом усмехнулся.

Потом медленно сел, откинув одеяло, и пошарил рукой по тумбочке — нашёл очки, надел, и в его взгляде появилось то самое выражение, которое я уже успел запомнить: хитрое, почти заговорщическое.

Он помолчал, выдерживая паузу, как опытный рассказчик, и только потом продолжил:

— Шёл я вчера по парку — ну, там, где скамейки под платанами, ты знаешь. Если еще не знаешь, то скоро узнаешь. И вижу — на скамейке газета забыта. Я, естественно, поднял — журналистская привычка. Газета не наша, в смысле не здешняя, называется «Курьер». Вечером решил почитать, что коллеги журналисты пишут. Там была статья занятная на целый разворот, про нумизматику.

— Про нумизматику? — я приподнял бровь.

— Ага. И знаешь, что я тебе скажу? Жалко, что люди монетами почти не пользуются. Совсем. Раньше ведь что ни монета — то произведение искусства. Аверс, реверс, гурт с насечками, легенда по окружности... У каждой — своя история, свой год, свой правитель. А теперь что? Пластик, биометрия, цифры на экране. Скучно.

Он вздохнул с таким видом, будто лично оплакивал утрату золотого стандарта.

— В статье, между прочим, написано, что сейчас самые интересные находки — это так называемые "блуждающие монеты". Это когда монета попадает не туда, где была выпущена. Например, советский рубль находят в раскопках где-нибудь в Турции. Или французский франк — в подмосковной земле. И нумизматы сразу начинают строить теории: купец вез, путешественник обронил, контрабанда...

— Логично, — согласился я.

— Вот и я о том же. Но романтики-то нет. А ведь монета — она же как послание. Кто-то её держал в руках, кому-то передал, она прошла через десятки ладоней, и вот лежит в земле или в кармане старой куртки, и ждёт, пока её найдут.

Он замолчал и посмотрел на меня с лёгкой грустью.

— У меня, кстати, ни одной монеты давно уже нет, — продолжил он, разводя руками. — Как выпишут меня и домой вернусь, обязательно все старые вещи проверю: брюки, куртки, сумки. Вдруг там какая-нибудь блуждающая завалялась.

Я усмехнулся. Вещи мои привезли из ущелья, должны были положить в тумбочку. Я наклонился. Голова отозвалась тупым протестом. Мой рюкзак стол на полу возле кровати. Я притянул его к себе, расстегнул одной рукой — вторая всё ещё ныла — и начал перебирать содержимое. Полотенце, плавки, салфетки, зарядка. Оказывается, у меня своя зарядка есть! А я все дни тут у соседа просил… Во внутреннем кармашке пальцы нащупали что-то твёрдое, мелкое. Открыл молнию на кармашке и вытащил пригоршню мелочи. Внимательно рассмотрел. Одна монетка была чуть крупнее прочих. На аверсе — не орёл, а какой-то непонятный герб, с двуглавым существом, непохожим на птицу, но с раскинутыми крыльями. Легенда по окружности — буквы я узнал, похожие на латиницу, но слова не складывались. Не английский, не французский. Что-то непонятное, с обилием гласных.

— Иностранная? — Аркадий Ильич привстал на локте, разглядывая монету с профессиональным интересом. — Дай-ка посмотреть.

Я протянул ему монету. Он взял её двумя пальцами, поднёс к свету, прищурился.

— Странно, — протянул он. — Не узнаю. Не похожа ни на что из того, что я видел. Может, какая-нибудь частная чеканка? Или сувенирная? Хотя сувенирные обычно помечены.

Он вернул мне монету. Я повертел её в пальцах. Металл — матовый, не блестел, но и не тусклый. Гурт — гладкий, без насечек. По весу чуть тяжелее, чем другие.

— Ну что, — Аркадий Ильич откинулся на подушки, — нашла блуждающая монета своего хозяина?

Я не ответил. Просто сжал монету в кулаке. От неё шло ровное тепло, спокойное, почти живое. И впервые за весь день — со звонка Ситникова — мне стало как-то... легче.

— Знаете, Аркадий Ильич, — сказал я медленно, — мне кажется, эта монета и правда блуждающая.

— А ты, физик, поосторожнее с ней, — кивнул он, закрывая глаза. — Блуждающие монеты, они ведь как блуждающие огни — не всегда туда ведут, куда кажется.

Я усмехнулся про себя. Старик опять начинал свою мистику. Но монету из руки не выпустил.