Неверная
Вернулись и Фетис с Фокой. Фетис рассказал, что Иван-старшой не захотел тогда возвращаться домой и вступил в их отряд вместо погибшего отца. А теперь будто бы Иван ушёл на восток вместе с самим Колчаком, верховным правителем России, воевать дальше.
— Да мы и не хотели его брать, сами знаем, что малец ещё, да разве ж некрасовскую породу переспоришь? — слабо отбивался Фетис от упрёков сестры.
— А теперь почто с собой не привели? — наступала Василиса.
— Чай, не телок он, чтоб его на верёвке водить. Парень пороху понюхал, сам себе голова.
Летом жив-здоров появился Иван-старшой. Сказал: на побывку. Мать, вне себя от радости, усадила сына за стол. Иван, хлебая жидкие щи, со смехом рассказывал о своих приключениях.
— Ну, я вдарил этому уроду промеж глаз, и понеслось! Мо́хались с ним до кровавых соплей, еле растащили нас. Меня — в кутузку, охолонуть. А тут враз красные налетели! Наши все ушли, а я остался. Сижу один в сарае, морда битая, одёжа на мне крестьянская, оружия нет. Когда меня краснопёрики нашли, я, не будь дурак, в ноги им кинулся: мол, дяденьки, родимые, неужто бог мне вас послал! Я, мол, в лес поехал — ёлку на дрова срубить, у меня там ёлка одна хорошая ещё с лета подсочена, а тут черти белогвардейские налетели, схватили меня и к себе в плен повезли — думали, я шпиён. И далеко уж увезли, гады. А меня дома мамка да два брата малых ждут, убиваются.
Иван-большой был страшно доволен, что обхитрил краснопёриков. Но и они его обхитрили: побили для порядка, а потом в своё войско зачислили, чтоб наверняка узнать, какого он цвета: белого или красного. Но там, далеко от родной деревни, для семнадцатилетнего парнишки чужими были все, и не было особой разницы, на чьей стороне воевать, остаться бы живу. Выходит, теперь Иван-старшой воевал со своими.
— А вы как тут управляетесь без меня? — Брат, насытившись, положил ложку на стол, оглядел родных.
Ему предъявили потерю: весной у бабы Поли закружилась голова, видать от голода, она упала в голбец и сильно расшиблась, а вскорости померла.
Иван погостил денёк и ушёл в Софино — сказал, навестить сестру Степаниду. Вернулся через три дня с молодой женой, безответной сироткой Анной.
— Вот, маменька, помощница тебе.
Сам погостил ещё денёк и опять уехал на войну, теперь на Украину.
Новые власти хозяйничали в деревне решительно: объявили военный коммунизм и на этом основании выгребли из крестьянских закромов весь хлеб, даже и посевной. Дескать, в городе опять рабочие голодают, а вас Бог прокормит. Ваня слушал эти рассуждения и не мог понять, отчего же эти рабочие при прежней власти не голодали? Может, даже и не ели досыта, но такого грабежа деревни не было. Вывод сделал такой: Бога они отменили, вот и голодают теперь.
— Ага, голодают небось! Мне брательник письмо прислал, он в Екатеринбурге на железной дороге служит, дак пишет: на вокзале у них все платформы мешками с мукой забиты. Отправлять не успевают. А уж куда они всё это увозят, бог его знает, — делился новостями Фока Мурзин.
— Небось, прихватил твой брательник себе мучицы-то мешок-другой?
— Ага, как же! Там солдатами всё оцеплено — мышь не проскочит.
Но Бог не позаботился и о деревенских жителях. Сеять весной стало нечего, а и то, что посеяли, сгубила засуха. Дождей не бывало, как сошёл снег и до Ильина дня. По сухой земле пошли трещины толщиной в руку. Коров гоняли на выпас в урему, на лугах им есть было нечего — выгорело всё подчистую. Отощавшая так, что видны были рёбра на боках, чудом уцелевшая в войну старушка Маня почти не давала молока, а ранней осенью и вовсе перестала вставать. Маню прирезали на мясо.
Вслед за Маней умер с голоду дедушка Артемий. Отмучился. Одним едоком меньше.
В головах сельчан бродили мысли: «Может, в город податься? Туда весь хлеб увезли, может, там теперь сытнее? Да где он, этот город? Ищи его». Некоторые, и правда, уходили. Назад не возвратились.
На екатеринбургском вокзале теперь складывали штабеля из трупов умерших от голода крестьян, которые отправились в город вслед за вывезенным в прошлом году хлебом.
Некрасовым уходить было некуда, да и нельзя. Надеялись всё же, что когда-нибудь вернётся Иван-старшой с войны. Другие-то возвращались. Значит, надо как-то выживать здесь, в Осиновике. Всё лето Анна с Колькой и Ванюшкой изо дня в день таскали вёдрами воду из речки, поливали картошку и прочую огородину, пока речка не пересохла. В общественных колодцах-журавлях воды тоже было мало, её на полив брать не разрешалось. Мальчишки каждую свободную минуту слонялись по логам, выискивая в душных зарослях пиканы, пистики, боржовки, другую съедобную травку. Иной день это была единственная их еда.
Осенью собрали с огорода картошку, репу, калегу, капусту — жалкая мелочь, едва хватит себе на прокорм. Если постараться, останется картошка и на посадку. На продажу — ничего, а ведь коровы у них теперь не было. Парни растут, обувь, одёжа носятся. Боялись, что опять приедут уполномоченные за продразвёрсткой. Чем платить? Как защититься? Василиса с Анной каждый вечер подолгу стояли на коленях перед иконами. Больше защитить их было некому.
Зима выдалась жуткая: длинная, холодная и голодная. Хорошо ещё, что в деревне снова открыли школу, и Ванюшка бегал туда учиться грамоте, чтоб хоть ненадолго забыть о еде. В школе было ужас как холодно. Учительница была приезжая, с круглыми, как у рыбы, глазами. Писала углём на доске «Мы не рабы»; Ванюшка смотрел, как она пучит свои рыбьи глаза и смешно шевелит губами, и выводил угольком, зажатым в окоченевших пальцах, на своей дощечке: «Мы не рыбы». Учительница сердилась на его бестолковость, все смеялись, становилось чуть-чуть теплее. Ванюшка был доволен.
Да, трудные довелось им пережить времена. Трудные. Школу Ванюшка к концу зимы забросил, но частенько вспоминал тех рабов, о которых толковала учительница.
— Если мы с мамкой тут, в деревне, не рабы, — думал Ваня, — то как же тяжко настоящим-то рабам живётся! — И мальчуган от души сочувствовал далёким неведомым рабам.
Но всё проходит. Прошла и эта зима. Весной всем на радость отменили продразвёрстку, да только и твёрдый налог надо чем-то платить. Общинную землю, где и у них всегда был свой пай, ещё в девятнадцатом забрали в собственность государства и образовали товарищество. Молотилку забрали тогда же. Да и кто теперь будет пахать да сеять? Две бабы да двое пацанов? И для чего пахать, если опять всё заберут? Прошлую весну и лето Колька с Анной отработали в товариществе за два мешка муки — одним-то огородом не прокормишься.
Зима подходила к концу. Ванюшка грелся на солнышке. Стоял, привалившись спиной к тёплым брёвнам избы, ловил в ладошку капель с крыши и мечтал о горячих картофельных лепёшках в честь Сретения, которые Анна уже скоро станет доставать из печи. Мать говорит, что в этот день зима с весной встречается. Так оно и есть, — думал Ванюшка. — Вон капель как стучит—звенит, весну зовёт. Хорошо! Хорошая встреча, правильная. И солнышко греет, и капель, и лепёшки картофельные. А вчера они с Колькой на речку ходили, наломали вербы и поставили в банку с водой под иконой.
— Здорово, братуха! Не меня ли встречаешь?
Вот так Сретение! Вот это встреча! А они уж и ждать-то отчаялись. Ванюшка бросился в раскрытые объятья вошедшего во двор совсем взрослого мужика в солдатской шинели, в котором он сразу узнал старшего брата.
С возвращением Ивана-старшого их жизнь стала быстро налаживаться, будто только того и ждала, когда в семью вернётся настоящий мужик. Ивану-старшому стукнуло двадцать два года. В этот раз он уже не рассказывал ни о каких своих приключениях, недовольно отмахивался от настойчивых расспросов братьев:
— Что рассказывать? Война — она и есть война. Кончилась, и слава богу. Ну а как у вас? Про НЭП слыхали? Вместо военного коммунизьму теперь будет.
На войне Иван-старшой здо́рово подковался в политике, разные новые слова узнал. Младшие тоже не отстали.
— Да уж слыхали. Твёрдые налоги нам ещё когда-а-а назначили, а насчёт свободной торговли одни только разговоры. Да и чем торговать-то теперь?
Этот разговор прервали нежданные гости, деревенские начальники: присланный из Лайги новый председатель сельсовета Кузьма Артемьев да свой, местный Прошка Кузьмин, секретарь парт ячейки. Прошка был самым захудалым мужичонкой в Осиновике, у которого вечно всё из рук валилось. Доброй изгороди вокруг своей избёнки сроду не поставит, вечно чужая скотина в его огороде пасётся, а теперь — гляньте-ка, секретарь партийной ячейки. Вошли в избу без стука, шапок не сняли и на образа не перекрестились.
— Доброго здоровья, граждане…
— Некрасовы, — подсказал Прошка.
— Доброго здоровья, граждане Некрасовы! Мы, законные представители советской власти, пришли вам сообщить, что советская власть продолжает заботу о советском крестьянстве.
— Чё пришли сказать-то, люди добрые? — Иван-старшой военных начальников над собой уже не имел, а перед местными трепетать не намеревался.
Кузьма смутился, Прошка тряхнул жидкой бородёнкой, подбоченился, проблеял тонким голосом:
— Землю завтра делить будем. Бессрочная аренда. — Сел на лавку у порога, раскрыл на коленях большую тетрадь, послюнявил химический карандаш, отчего губы его стали синими. — По количеству душ. По две с половиной десятины на душу. — Прошка со значением поднял вверх указательный палец. — Вас сколько душ будет?
Прошка переписал всех Некрасовых в тетрадь. Кузьма откашлялся, прошёлся по избе до стола и обратно, важно произнёс, глядя на старшого:
— Ещё советская власть выдаст вам кредиты на покупку семян для посева, на сельхозтехнику. Расчёт осенью, после сбора урожая. За оформлением приходите в сельсовет. Да, и не проспите, завтра в восемь утра всем быть на площади.
Гости ушли. Хозяева обдумывали произошедшее. За последние годы чего только они не пережили. Сначала коммунисты кричали: «Земля — крестьянам! Власть — Советам!» Власть они Советам своим вручили и тут же издали декрет, по которому вся земля, а с ней и «средства производства» отошли в собственность государства, потому как забоялись, что земля крестьянская вместо хлеба им вдруг обратно капитализьм родит.
— Хороша забота: сперва всё забрали, а теперь кредит дадут, чтоб новое купить! — выругался старшой.
Глава 3. Был бы я пчелой
Некрасовым достались наделы далеко от деревни. Сговорившись с десятком таких же неудачливых семей, решили выехать на жительство поближе к своей земле. На по́мочь по случаю переезда три раза собиралась вся родня: братья отца Спиридон, Ефим и Гурьян, братья матери Фетис и Василий. И Фока Мурзин, друг погибшего отца, со своей роднёй тоже помогли. Им самим переезжать не надо было.
До начала посевной успели раскатать, перевезти и снова собрать и старый домик, и новый сруб, и баньку. Посовещались с соседями и назвали свой выселок Садок. Такое хорошее название — весёлое, ласковое. «Счастливая весна нынче выдалась», — радовался Ванюша. Радовались и все домашние. Весь люд крестьянский ликовал. Никто уже не вспоминал, как жили до всей этой революции. Живые радовались, что живы, что голодные годы теперь уж точно позади. Ну, подумаешь — Советы. Им и царь был не особый указ, проживём и при Советах.
Длинное поле сразу перед домом, да целина на Битохе, всего в полутора километрах, да покос, да пальники, да неудобицы. Ничего, хватит и этого. Дядя Фетис отдал свою лошадь. На кредит купили не только семена, но и корову. Хорошо жить, когда нет войны, когда поле — вот оно, своё, раскинулось прямо под окнами, парит, ждёт хозяйской заботы.
К усадьбе Некрасовых справа примыкала небольшая рощица: пять огромных черёмух с краю, берёзки да ёлочки, и дубки попадаются, и ольхи, а с другого краю отдельно стоящий большой раскидистый клён. Весёлая такая рощица, опрятная. Черёмухи цветут — голова кругом, до чего запашистые. Ветерок подует — будто снег мимо окон летит.
Рано утром проснулся Ваня от звона за окном, будто кто серебряные монеты из огромной горсти в горсть пересыпает. Удивился — что это? Может, в ушах звенит? Потряс головой — нет, не в ушах. Может, мать корову уже вышла доить и это упругая струя молока так звонко бьёт по дну подойника? Нет, тот звук Ванюша хорошо знал, не то это. Выбежал во двор, на росу, и услышал оглушительный птичий гомон в роще. Поют, свистят птахи небесные на все голоса, жизни радуются, утро славят. И все их песни сливаются в один этот серебряный звон.
А солнце ещё только пробивается сквозь тонкие ветки с молодой, нежно-зелёной листвой, ещё не поднялось над рощей, не высушило сверкающие разноцветными переливами капли росы. Ванюша захотел увидеть этих чудесных птиц вблизи, вошёл в рощу, ступая босыми ногами по чуть заметной тропинке, которую сам же успел протоптать. А птицы дразнят, на глаза не показываются. Одна кричит: «Петя, Петя, Петя!» — «Нет, я не Петя», — отвечает ей Ваня. Другая всё спрашивает: «Витю видел? Витю видел?» — «Нет, не видел», — смеётся Ваня. Третья трещит: «Ты куда? Ты куда?» Так дошёл Ваня до полянки, среди молодой зелени которой будто небольшое круглое озерцо из нежно-голубых незабудок разлилось. Глянул вверх — а там круг неба ровно такого же нежно-голубого цвета, а по краям узор из зелёных верхушек деревьев. Глянул опять вниз, на голубую полянку, и замер от восторга. Словно небо на землю выплеснулось, вот она, благодать божья! Вспомнил последние слова отца: «Бог сохранит», — и от всего сердца воздал благодарение Господу за то, что сохранил его, такого маленького и беззащитного, на этой огромной, временами жестокой и страшной, а теперь такой прекрасной земле. Слава тебе, Господи! Слава тебе, Господи! Слава! Почудилось ему, будто в эту минуту сам Господь взирает на него сверху и благословляет на долгую и счастливую жизнь, а рядом с Господом, по правую от него руку, сидит его отец, Евлуп Артемьевич, и улыбается: дескать, у меня всё хорошо, сынок, и у тебя теперь тоже всё будет хорошо. Слёзы выступили у Ванюшки на глазах. Он поднял лицо кверху, раскинул руки, вдохнул полной грудью благоуханный воздух земли. Подумалось ему: «Ещё немного — и воспарю!» Но нет, крепко стоял он на ногах, только сил будто прибавилось в нём многократно. Троекратно перекрестился Ваня прямо на небо и, обновлённый, поспешил к дому.
В первую же весну посеяли и рожь, и горох, и гречиху, и пшенички чуток. Ещё по снегу на неудо́бьях Ваня посеял клевер. Но больше сеяли лён, он хорошо тут рос, на целине. Осенью лён рвали, трепали, мяли, вязали в пучки и продавали на ярмарке в Бую. Братья работали в поле, мать с Анной — дома и в огороде. Осенью урожай собрали, а тут опять незадача: закупочные цены такие мизерные назначили, что ни за кредиты, ни по налогам по гроб жизни не рассчитаться. Пришлось опять побузить. Ну, как-то всё утряслось всё же. Ладно. Стали дальше жить.
В этот год решили немного пшенички посеять на Битохе. Ваня скинул фуфайку и вышагивал по пашне с лукошком на шее в одной холщовой рубахе. Солнце припекало, хотел и шапку снять, да уж поздно, среди поля не бросишь. Шёл вровень с Николаем, не отставал, хоть ноги у брата куда длиннее. Николаю уже впору стал старый отцовский пиджак, и фуражка на нём тоже отцовская. Ваня искоса поглядывал на брата: какой-то он смурной сегодня. Может, задумал что?
Обедать сели без старшого, тот пахал далеко от них, обедал один.
— Кольк, а Кольк, а ты с кем сейчас на пашне говорил? — Ваня хрустнул солёным огурцом. — Чё молчишь? Я ж видал, как ты губами шевелил. Поглядел вокруг — нет никого, птички только цвиркают, а ты вроде как разговариваешь, башкой машешь.
Николай не спеша прожевал печёное яйцо, закусил солёным огурчиком с картошечкой, запил квасом. Затем на кусок ржаного хлеба положил толстый ломоть солёного сала, двумя руками поднёс сначала к носу, с наслаждением втянул запах ноздрями, закрыв глаза, широко открыл рот и откусил едва ли не половину.
— Здоров же ты пожрать, братуха! Гляди, не лопни!
Ваня подобрал с расстеленного полотенца хлебные крошки, закинул в рот. Полотенце аккуратно свернул, убрал в корзинку.
— Не боись, не лопну, — добродушно пробурчал набитым ртом Николай.
Насытившись, братья разлеглись на полянке, подставили лица солнышку.
— Уйду я от вас, Ваня. Ей-богу, уйду. Ты, покуда не говори нашим, а то мать ругаться станет.
— Ругаться? Возьмёт лутошко да отмутузит хорошенько! Далёко ли собрался? Присмотрел уже место, где булки прямо с неба падают?
— Митроха намедни сказывал, на железной дороге люди нужны. В Куеде, правда, станцию уже отстроили; ну, небось, на всей-то дороге не одна станция, найдётся и про меня дело.
— Ты, гляжу, всё уж обдумал. Хорош. Не, Колька, мать тебя не отпустит.
Ваня перекатился на бок, упёрся локтем в землю, голову положил на раскрытую ладонь и смотрел теперь на брата с удивлением и завистью.
— Можно подумать, старшой её разрешения спрашивал, когда на войну убегал. В мои-то годы он уже и повоевал, и Анну к нам привёл.
— Дак и ты приведи кого-нибудь, вон хоть Маруську Кузнецову. Видал я, как в прошлое Рождество она на тебя зырила.
— Дурак ты, Ваня.
— Сам дурак. Ты вот лучше скажи, что ты такое делать можешь, чтоб на железной дороге работать?
— Да что скажут, то и могу. Вот хоть плотничать. Инструмент от отца сохранён.
— Лучше бы ты, Колька, этим инструментом косяки для нового дома выстругал.
Ваня отвернулся. Колька хотел ещё что-то сказать, да промолчал. Прав Ванька, не умеет он косяков для дома сделать, а прямую-то доску всякий выстругает.
Колька этой весной так никуда и не ушёл. А на Троицу из Куеды приехал дядя Вася. Как раз обедать собирались. Ваня у окна сидел, смотрел, как озимая рожь на их поле волнами под ветром ходит, а тут телега к дому подкатывает. Вот радость-то! Дядя Вася, дорогой гость, нечастый, но зато всегда с подарками, на этот раз вошёл в избу с пустыми руками, но подарочек припас, как оказалось, такой, цены которому нет. Всю жизнь этот подарочек Ваню выручал и душу радовал.
Как отобедали, дядя Вася расправил свои пышные усы, испытующе глянул на одного Ивана, на другого, на Кольку, прокашлялся и говорит:
— Ну что, племяннички, пчёл заводить будем?
Братья молчат. Никогда они таким делом не занимались. Как приступить?
— Ну, что молчите? Сделаем так: моя кобыла, моя колода, а ваше счастье. Согласны?
— Согласны!
— Ехал я к вам сейчас через лог, а перед логом, на той стороне, ёлку одну присмотрел хорошую, пушистую. Аккурат на солнышке стоит. Вот на телеге у меня колода лежит. Сейчас поедем да повесим колоду на эту ёлку. Согласны?
— Согласны!
Поехали. В логу сумрачно, прохладно, под мостками ручеёк журчит, по бережкам малина цветёт, и звон стоит в воздухе от всевозможной мошкары, комарья, слепней, пчёл. Ёлки кругом тёмные, высокие. Снизу поглядеть, так будто прямо в небо верхушками упираются. Наверх выехали и сразу эту ёлку заветную опознали. За логом ещё лесок небольшой справа от дороги. Она чуть впереди стоит, вся солнцем освещена. Стоит, сама радуется и людей радует. На эту ёлку и повесили колоду. А луг с другой стороны, а травы какие! И так хорошо вокруг.
«Был бы я пчелой, сам бы на этой ёлке жил», — подумал Ваня.
Дядя Вася не только колоду привёз, он ещё принялся косяки для дома выделывать. Сколько ж можно дому недостроенным стоять? Парни, конечно, возле него, на подмоге. Всё примечают, учатся ремеслу. Особенно Колька от дяди Васи не отходит. Ваня тоже тут, но его больше пчёлы интересуют. Всё выспрашивает, как с ними управляться, как колоды делать. Так ещё день прошёл.
На третий день Троицы только сели обедать, бежит соседский мальчонка, Фимка Малых, кричит:
— Рой летит! Рой летит!
Иван к окну. Правда, рой летит! Выбежали из дому, а рой, как тучка чёрная, летит над полем. Фимка уже по ржи бежит, братья за ним, тоже по ржи. Бегут, кричат, руками машут. Уже в самый рой забежали, пчёлы вокруг жужжат, сердятся. Парни рожь рвут, отмахиваются от пчёл, бегут по полю внутри пчелиного роя. Добежали до лога. Фимка дальше побежал, вниз, а братья остановились. Смотрят, пчела поверху пошла, летит как раз по направлению к ёлке.
— Бог даст, сядет пчела на нашу ёлку. Пошли обедать.
Скоро Фимка вернулся, запыхался, глазёнки горят:
— Сел рой на вашу ёлку!
Соседи уже знали, что Некрасовы колоду повесили. В Садке пока ещё никто пчёл не заводил, они первыми оказались.
После обеда пошли ёлку проведать. Смотрят, и правда, в их колоде рой сидит. Дядя Вася доволен.
— Ну что, будем вторую колоду вешать?
— Будем!
В это лето они три роя с этой ёлки сняли, колоды возле дома, в огороде поставили. На другое лето — ещё четыре. Таким путём образовалась у них пасека из семи пчелиных семей. И уж таким занятным для Ванюши это дело показалось, всей душою он к пчёлкам прикипел.
Глава 4. Праздник на Ирмизе
День тёплый, тихий, нет уже изнуряющей летней жары, в воздухе едва уловимый запах приближающейся осени. В чистом синем небе парит ястреб. Кружит и кружит в вышине, свободный, одинокий, и нет никого над ним во всей небесной шири. Ване пятнадцать. Он лежит на тряской телеге возле брата Кольки, мать и Анна сидят рядком с другого края, возле Ивана большого. Ваня будто не слышит весёлого шума вокруг, он наблюдает за ястребом. И тут, словно с самого этого неба, на него накатилось такое безмерное чувство свободы, что захотелось сразу оказаться везде, увидеть всё, сделать что-нибудь этакое. Ваня сел, свесив ноги с телеги, и огляделся вокруг.
На том берегу Кармалушки, в уреме, двое пацанят лазят по кустам чёрной смородины. Из реки вынырнул Гришка Пикулев. Ого, какого огромного рака он поймал! Любители ягод тоже увидели Гришкин улов, выпрыгнули из кустов прямо в речку, побежали по мелкой воде, поднимая фонтаны брызг, навстречу старшему брату. Гришка бросил своего рака в их котелок и снова скрылся под водой. Охотничий азарт завладел и Ваней. Он спрыгнул с телеги и помчался к высокому берегу Ирмизы, на бегу скидывая рубаху. На миг остановился на самом краю, готовясь к прыжку.
— Гляди, гляди, это же Ванька Некрасов! — воскликнула Маня, дёргая за рукав свою двоюродную сестру Насю Пикулеву.
Девчата залюбовались юрким худым мальчишкой, который, сверкнув на солнце упругим телом, взлетел над обрывом, вытянув руки перед собой, и скрылся под водой. Подруги подошли к краю берега, ожидая появления Вани, а он вынырнул совсем в другом месте. В его вытянутой руке шевелит хвостом и клешнями большой рак, а мальчишки уже бегут к нему со своим котелком. Маня простодушно помахала Ване рукой, они с Ваней с одного выселка.
Ваня быстро выбрался на берег, небрежно зашвырнул рака в котелок мальчишкам, натянул рубаху на мокрое тело, пригладил шевелюру пятернёй и запрыгал на одной ножке, наклонив голову и прижав ладонь к уху. Девчата захихикали. Ваня взглянул на них с притворной строгостью.
— Ах так?! Смеяться надо мной!
Он с разбегу подхватил обеих подруг за талии и закружил вокруг себя по лугу. На очередном обороте резко раскинул руки, и девчонки с визгом разлетелись в разные стороны, повалились на траву. А Ваня уже мчится дальше.
Губастый Ерёма Лодейщиков поднёс к раскрытому рту кусок пирога. Ваня, пробегая мимо, ткнул его в бок; Ерёма оглянулся, Ваня выхватил у него из руки пирог и был таков. Ерёма выругался с досады и побрёл следом за вором в дальний конец луга, где собиралась молодёжь из Таранов, Кармалы, Краснояра и приехавшие к ним на праздник гости из ближних и дальних деревень.
С незапамятных времён повелось праздновать день Успенья Пресвятой Богородицы, а попросту Успеньё, здесь, на обширном лугу под Каторгой, где Кармалушка впадает в Ирмизу. Правда, трудная жизнь последнего десятилетия заставила на время отказаться от этого обычая, поэтому нынешняя ранняя молодёжь не помнила прежних весёлых гуляний, но взрослые люди с удовольствием возвращались в старую колею жизни. В прошлом году, впервые за много лет, они собирались здесь на праздник всем обширным деревенским обществом, и сегодня собрались снова.