Аксель заглянул в интернет.
– Благодаря НАШЕЙ свободе слова такое и стало возможным. Речь идёт об Aufsichtsrat[2 - Совет по надзору, контролю.], сколько в нём должно быть государственных и партийных представителей.
– Гораздо, гораздо меньше, чем раньше! Я же и ликую из-за этого!
– Из-за чего?
– Из-за того, что теперь у журналистов будет больше свободы!
Он был со мной не согласен, про западную свободу слова говорил, винил меня в зашоренности. В том, что я под действием русской пропаганды…
– Может, – спросила я, – и ты находишься под воздействием вашей пропаганды?
– Я не могу с тобой согласиться. Не желаю, не хочу.
– Ты же знаешь, я смотрю и наши, и ваши новости. Пытаюсь разобраться.
Настроение у меня было приподнятое, я себе даже слово дала, что не буду больше цепляться к Акселю (сцепляться с мужем), вспомнила шутку моего друга, русского писателя-сатирика[3 - Борис Замятин.] про самосознание мужчин:
«Мужское самосознание определяется жёнами. У тебя – жена-украинка, ты за Украину. У меня жена – русская, я за Россию».
Он хмыкнул.
Добрый знак. Я не стала упрекать его в том, что хоть у него и русская жена, он не за Россию… Продолжала:
– Понимаешь, граждане Украины осознают себя нацией, ратуют за национальное государство и готовы его защищать. А если русские ратуют и защищают свои национальные интересы, то это «пост-имперский синдром».
Он отмалчивался.
– А, может, – предположила я, – в нас, в русских, тоже проснулось национальное самосознание. Мы же – при моей коротенькой жизни – ещё не были русскими. Мы были советскими, а после – гражданами СНГ.
Он спросил с опаской:
– И что теперь?
– Да, так что теперь – стенка на стенку? Упаси боже. Про реализацию национальной идеи в Германии мы не забыли. И про интернациональную в Советском Союзе – про счастье во всём мире – тоже.
Он думал, думал и ничего не сказал.
Я, помня о своём обещании не цепляться к нему, поинтересовалась:
– А твои студенты тебя расспрашивают?
Он тоже поинтересовался:
– Как ты себе это представляешь? Что кто-то посреди лекции обращается ко мне: «Господин профессор…
– …господин профессорша… (Это я с юмором вставила).
– …вы за Россию или за Украину?»
– И что ты им отвечаешь?
– Они не задают мне таких вопросов.
– Странно. Ведь если так дальше пойдёт, они останутся без работы.
– Почему?
– А кому будет нужна славистика?
– Не утрируй.
И, слово за слово… от моих благих намерений не осталось и следа. Я заверила поначалу, что не утрирую. Он заверил, что ещё как утрирую и что Путин оттяпал Крым!
А я ему:
– И правильно сделал!
– Ты в своём уме?! – вскричал он.
Я попыталась ему объяснить, что этот придурок Хрущ подарил Крым – вот так вот взял! и подарил! – своей любовнице!
А он мне про суверенную Украину начал и прочее.
– А теперь ещё, – он сказал, – всплывает вопрос о Новороссии! Целые украинские области вы уже называете Новороссией!
Я хотела ему объяснить, что такое Новороссия, исторически объяснить, а он мне:
– Ты целиком и полностью находишься под воздействием вашей пропаганды!
– А ты не находишься?!
– У нас не пропаганда, у нас – свобода слова!
Вот тогда-то я, кажется, в первый раз и вылетела из дома и, пылая, долго прочёсывала все окрестные улицы.
Ну, а сегодня Розвита, хозяйка дома, пока мы с ней перекуривали, возмущалась американцами: как они могли, до чего они дошли, избрали Трампа! Она такого никак, ну никак не ожидала от великой нации! Была уверена, что Клинтон изберут!
– А я, представляешь, так и знала, что не изберут.
Она глазами, полными ужаса, вытаращилась на меня.
А мне-то что, пусть таращится. У них тут как всегда, точнее, как в эти три года, кого-то демонизируют: сначала Путина, нынче Трампа.
Аксель
Суббота! Я отрывался по полной. Читал, спал, не выползал из постели. Только когда Людмила приехала, я пошёл принять душ. Мы собирались на музыкальный вечер к друзьям, на суаре. Я очень надеялся, что обойдётся без политики. Очень рад был, что Людмила лишь в двух словах рассказала про чтения. Я устал от поляризации общества и моей семьи, от вечных споров и своей беспомощности… Я безуспешно пытался понять, что происходит. Я подозревал, что меня, что нас водят за нос, и ловил себя на традиционной симпатии к американцам. Они помогали берлинцам, изолированным в 48-ом году от всего мира, не умереть с голоду.