Но там другие люди, и совсем другая я!
Почему так хочется взять, и изменить хоть что то, в прошлом?
Эх, я бы брала от жизни только лучшее.
Так вот, бери сейчас – кто ж не даёт тебе, мешает?
Немного заблудились, когда оттуда шли, из этого прошлого. А может и – много.
Поэтому не получается быть совсем счастливыми сегодня?
Но у меня нет ответов, а есть только вопросы, и даже сегодня,
когда пишу эти мемуары.
Поэтому я вновь переключаю канал в памяти, а там, день и ночь, школа, дом, обед в своей комнате.
Только солнце куда – то девалось, ни тепла и ни света.
Уже и сама боюсь быть смелой, уверенной.
Слишком много царапин, их на солнце виднее, и поэтому хожу будто в тени, осторожненько.
Только вот скоро оказывается, что это не тень вовсе, а будто серая жизнь.
Там, за невидимой дверью, осталось мое пианино с пятерками и
папа, который даже пьяный мечтал, чтобы я училась. А тут, в их мире, мама ведет себя так, словно нет никакой моей школы. Это тоже из – за отчима? Я не знаю.
Она вся в нем, перед его приходом, брала швабру, словно летала с ней и с тряпкой, намывая пол.
Только бабушка потом все перемывала, когда мама уйдет на кухню.
Бабушка, мамина мама, с нами жила только зимой, а с весны до осени снимала домики, в разных деревнях. И заодно работала в их сельпо и директором,
и всем в одном лице. У нее был целый магазин в распоряжении!
Я, повзрослев, туда приезжала с подружками – денег занять или подарочек выпросить, она не отказывала.
Однажды она привезла маме тоже подарок, дядю Федю, моего отчима.
Он даже в городе никогда не жил, и это означало, что он порядочный и неиспорченный. Мать ходила за ним по пятам, охраняя от всех.
После ужина с коньяком на кухне, они шли в большую комнату, называемой – залом!
Дядю Федю сажали перед телевизором в кресло качалку, а мама рядом на стульчике. И начиналось кино, и в прямом, и в переносном смысле: мать, размахивая руками, повторяла одновременно за героями с телевизора, переводя это все для отчима, видимо на его язык. Или на свой, одной ей понятный смысл фильма, или новостей, из программы «советские новости».
Через некоторое время с кресла раздавался громкий храп, и мама сгоняла его пиком в спальню.
И так каждый день, конечно же я им мешала жить такой насыщенной жизнью.
Ведь мое пианино стояло как раз напротив того кресла, и я скучала по нем.
Заметив, что я дома, мать начинала старую песню:
– Ху(матом) лежишь тут в кресле, и расходился по квартире!
– Ой, страшная девка то выросла, на кого похожа то, ой! – оборачивалась на меня
Она знала, как я страдаю от хамства.
– Мам, не надо матом ругаться.
– Никто и не ругается, Танёк, ты что?
И еще сильней ругала отчима, которому хоть бы что. Видимо в местности,
где он рос – это признак нормальной боевой бабы, и мать старалась от души.
– Ишь ты, сучка! – говорил он, не понятно кому. И иногда, заложив палец в рот, свистел в квартире.
Конечно бы, мой папа, не смог так общаться, и я не могу.
Вся сжимаюсь от страха, от одних только слов, даже предназначенных не мне.
Я одеваюсь на улицу, но мать останавливает меня.
– На вот – и дает 2 рубля
По тем временам это деньги, и я уходила. Но в восемь часов вечера подругу звали домой.
А я как пойду домой, если там посмотрят в мой лоб: "Два рубля – то взяла? Так изволь"
Не вслух, нет. Мне так казалось, если дают деньги, то надо не появляться дольше.
Только почему я должна это понимать, я же маленькая.
Глава 15
Иногда случались странные дни, будто нападали ветры – торнады.
Сижу поздно вечером у подъезда, жду, когда совсем стемнеет, и мне можно домой.
Захожу, а дома никого, ночь, 3 часа ночи. А потом оказалось, они просто уезжали, а мне не говорили, и я по два дня одна. Я ничего не понимаю, где все?
Хожу из одной комнаты в другую, и хочу спать. Ложусь, но в пустой квартире пробирает страх. Опять встаю, включаю везде свет; коридоре, кухне, даже в туалете, и опят пытаюсь лечь.
В школу прихожу – все три подружки со мной не общаются, с которыми, как семья, везде вместе.