Клюквина Поляна

Когда на холме вырисовался высокий конёк постоялого двора, Ленка сбавила шаг, глядя на бревенчатые стены, как глядит полководец на вражескую крепость, которую ему предстоит брать штурмом.

Нужно было остановиться и еще раз хорошенько подумать, что она скажет иноземцу.

По дороге к постоялому двору, чуть ниже на холме стояла почерневшая от дождей изба с законопаченными ставнями и закрытыми снаружи на тяжёлые засовы дверьми. Жил там – или, вернее, содержался – местный умалишённый по имени Семён. Был он мужик буйный и непредсказуемый, как дикий зверь, а потому народ к его избушке подходил нечасто, и место было хоть и вонючее, но исключительно уединённое – как раз, чтобы привести в порядок мысли. Поэтому Ленка очень удивилась, когда приблизившись, услыхала громкий мужской голос:

– Не обессудь, добрый человек, больно ставни-то у тебя плотно посажены, – тон голоса был доброжелательный и без малейшего опасения, будто говоривший и не подозревал, с кем имеет дело. – Тут рази что блин пролезет. Ну, или курицы шмат, ежели утюгом его прогладить. А впрочем, давай-ка попробуем, мне даже интересно...

Ленка заглянула за угол: у законопаченного окна стоял вчерашний витязь. Тот, который «за деньги – да». Похоже, он собирался пропихнуть Семёну за ставни кусок вяленого мяса. Ленка прищурилась: ей тоже стало интересно. Но, понятное дело, заинтересовал её вовсе не Семён и не мясо.

На вид он был не старше Ленки. Одежда незатейливая и крепкая – но не крестьянская. Да и мощь, чувствовавшаяся в широких плечах и крепких руках, явно взялась не от косы и не от сохи. Человека воинского ремесла в нём выдавала и особая выправка, будто он в любой момент готов отразить удар, и манера задирать голову, которая кому-то могла показаться высокомерной, а любой ратник только усмехнулся бы – в шлеме с бармицей попробуй, походи по-другому. Словом, все признаки выдавали в нём наёмника. И судя по целой физиономии и полному комплекту глаз, наёмника либо очень умелого, либо очень удачливого.

Такие молодцы частенько бывали гостями на Парамоновом подворье, а стол и кров добывали тем, что продавали свои услуги любому, кто давал хорошую цену. А уж кто это будет – голова купеческого каравана или разбойничий атаман – тут уж, извините... Поэтому и репутация у этих парней была соответствующая – лихоимцы без кола и двора, с которых в случае чего – и спрос маленький. Доверять такому спутнику у Ленки причин не было.

Воин тем временем скормил Семёну мясо, и из-за ставен послышалось требовательное мычание.

– Ну, уж прости, братец! – витязь красноречиво развёл руками: в одной – ломоть хлеба, в другой – свежий огурчик. – Больше мяса у меня нету. На вот, держи огурец!

Мычание Семёна приобрело оттенок глубокого разочарования, и Ленка решила, что самое время завершить их беседу.

– Отвяжись от него! – посоветовала она воину, выходя из-за угла.

Тот оглянулся, но не сразу, а выдержав небольшую паузу, отчего у Ленки возникло неприятное ощущение, что её появление для него уже давно не тайна:

– А чего вы человека взапертях держите? – поинтересовался он, кивая на ставни. – Бешеный? Иль натворил чего?

– Натворил, – Ленка направилась прочь, перешагивая через останки упавшего забора, штакетник из которого уже заботливо растащили соседи. – На болото сходил по весне. Кулика бить надумал. Пошёл и пропал.

Витязь быстро умял краюху и, догнав её, пошёл рядом, на ходу отряхивая ладони.

– Сначала решили, помер он в трясине, – щурясь на чёрные окна трактира в надежде увидеть там уже знакомый силуэт чужеземца, продолжила Ленка. – А потом охотники его в лесу нашли. Мол, бродит, сам не свой. То поёт, то шепчет. Они его изловить попытались. Так он на них кинулся. Одному нос откусил и глаз разорвал. Насилу выходили. А этого вот в доме евонном заперли. Жена и мать, вестимо, стрекача от него в первую же неделю задали. А он вот, живёт. Подкармливают сердобольцы всякие, – она бросила на воина косой взгляд. – Навродь тебя.

В ответ воин только насмешливо оскалился:

– А ты, стало быть, не сердобольная?

– Кому как, – сухо откликнулась Ленка, подходя к постоялому двору и оглядываясь. – Где этот-то? Пришлый?

– А тебе чего? – насторожился воин. – Или передумала? С нами, никак, идти собралась?

Ленка его успокоила:

– Не тревожься, на твою долю не позарюсь. У меня свой интерес.

Скрипнула дверь, и на крыльце, укрытом резной кровлей, застучали лёгкие быстрые шаги, напомнившие Ленке стук дождя.

– Миль фройляйн! – чужеземец, будто только и ждал её появления, перегнулся через перила, делая затейливый жест рукой и кланяясь так низко, что оставалось только диву даваться, как он не свалился вниз. – Мой поштенье и всящеский респект! Мог ли я радоваться ваш прибытий наш компань?

– Можешь. Радуйся, – разрешила Ленка, чувствуя, как с его появлением сердце сжалось в груди. – Так и быть, буду вашим проводником.

– Только веду я вас с одним условием, – она дождалась, пока немец спустится и подойдёт ближе и продолжила, поочередно глядя на своих спутников. – На болоте моё слово – закон. Говорю вам идти – идёте. Говорю стоять – стоите, хоть бы вас омутники за ноги тянут. По рукам?

– Натюрлих!

– Ну, уж нет!

Чужеземец и воин высказались одновременно. Потом переглянулись: немец – с лёгким недоумением, витязь – с искренним вопросом «ты что, дурак?» в глазах.

– Ежели меня кто за ноги тянуть будет, то, наперёд всего, он по маковке получит. А уж потом я подумаю, кого мне слушать, а кого нет! – пояснил свою позицию воин, не терпящим возражений жестом скрещивая руки на широкой груди.

Ленка вздохнула. Раньше, по молодости, в таких случаях она злилась, начинала доказывать свою правоту, приводить аргументы и перечислять факты. Теперь только вздыхала. А учитывая то, что работа с людьми была основным источником её дохода, можно сделать вывод, что вздыхать Ленке приходилось часто.

– Ну, и откинешь ты там копыта, – миролюбиво улыбаясь витязю, обрисовала она своё видение его перспектив. – Или к Семёну на подселение заедешь.

– К какому еще Семёну? – молодец недоверчиво выгнул черную бровь.

– А вон, – Ленка кивнула в сторону заколоченной избы, где умалишённый всё ещё мычал сквозь ставни. – Его Семёном звать. Звали. Раньше.

По загорелому лицу воина скользнула тень сомнения. Компания Семёна не выглядела привлекательной. «Значит, не совсем дуболом без страха и упрёка. Достучаться можно», – поняла Ленка и принялась достукиваться:

– Ты не хорохорься, сокол ясный, – старательно удерживая улыбку, подмигнула она. – Я ж у тебя меч не хватаю, да не бегу на болото нечисть рубить. Я знаю: то – твоя работа. В этом-то ты нам и пригодишься. А моя работа – тебе подсказать, где тропа, а где омут, и куда бежать надобно, прежде чем меч достать, чтобы с головой в топь не ухнуть. Лады?

– Допустим, – неохотно согласился воин.

– Вот и славненько, – Ленка подозревала, что её улыбка уже не выглядит приятной, но всё равно давила её из себя, как умела. Этому её тоже научила работа с людьми. – С твоей стороны, как вижу, возражений нету-ть?

Последнее она сказала, уже повернувшись к немцу. Тот лишь развёл руками в мягких перчатках. «Странный тип. Лето на дворе, да и не в походе мы ещё, а он уже до подбородка в шмотьё своё заклёпан, и перчатки натянул – не забыл», – подумала про себя Ленка, а вслух спросила:

– По болоту когда-нибудь хаживать приходилось?

– Только так, по краюшку, – всё ещё хмурясь в сторону Семёновой избы, негромко откликнулся воин. – Я болота не сильно жалую.

Зато немец оживился:

– Я есть прирожденный болотоход! – от этого заявления Ленку чуть не отбросило волной позитива. – Я знать каждый травинка и кустинка болота Вестфальских земель!

– Звучит, как брехня, – куда-то в сторону пробормотал витязь, и Ленка в душе с ним согласилась.

Иноземец если и заметил этот скепсис, то не расстроился:

-А исчо я иметь ланд-карт! – жестом, каким ярмарочный фокусик извлекает из шапки кроля, он вытащил из-за пазухи сложенный кусок пергамента.

– Вот как? – Ленка впервые слышала, что кому-то удалось составить карту здешних земель. Насколько она знала, прежде любые топографические изыскания намертво пресекались болотной нечистью. – А это уже интересно. Давай, развертай свой карт.

В один взмах развернув пергамент, оказавшийся довольно большим, немец уложил его на стоявший во дворе верстак – тот самый, на котором вчера Митька пытался с аукциона сбыть сухари. Края повисли по бокам, но Ленка без труда разглядела отлично нарисованные сельские улочки, лес, тщательно обозначенные границы болота с тропами и омутами...

И точку, помеченную красным трилистником, похожим на куриную лапу, прямо посреди топи. Через точку проходили несколько прямых линий, начинавшихся от сельской околицы. Ленка, приложив руку козырьком к глазам – солнце уже встало высоко – внимательно посмотрела на чужеземца. Тот продолжал улыбаться, будто у него в рукаве хранились карты всех самых страшных топей мира.

– Что ж, неплохо, – безразлично повёл плечом витязь. – Хоть знаем, куда идти – уже полдела.

Елена промолчала, снова опуская глаза в карту. Наёмник, будучи сам неместным, не имел ни малейшего понятия о том, что представляет собой здешняя топь. Поэтому и не удивился, что кому-то удалось составить её подробный план.

– Звать-то тебя как, неунывный ты мой? – продолжая задумчиво разглядывать знаки на пергаменте, спросила его Ленка.

– Ратибором зови, – витязь уже потерял интерес к карте, зато с энтузиазмом крутил в руке топор, который трактирщик накануне оставил подле дровяника. – А ты у нас кто будешь? Елена Премудрая?

Пару раз махнув топором на пробу, он метнул его в покосившуюся дверь амбара. Раздался смачный хруст дерева – топор вошёл лезвием в деревянный оклад, и дверь ровненько встала на место. Правда, теперь она не открывалась, но по довольному оскалу Ратибора Ленка поняла: его такие мелочи не смущают.

– Именно так, – подтвердила она. – Елена.

Идея тащиться в смертоносную топь, да еще в такой сомнительной компании, казалась Ленке всё более и более сумасшедшей, поэтому на «Премудрой» она настаивать не стала.

– А тебя как величать? – задавая этот вопрос, Ратибор озирался по сторонам, вероятно, в поисках, чего бы еще сломать. – А? Пришлец?

– Я зовусь Лазарь, аки святой угодник, – складывая карту с согласного кивка Елены, представился чужеземец. – И именем своим угодным я прокладывать наш путь прямиком в рай!

– Вот завтра на рассвете и начнёшь, – обнадежила его Ленка, метнув взгляд на воина. Тот ничего не сказал, но было видно: в рай ему пока не хочется. – А нынче каждый чтоб себе шест срубил: не лёгкий, не тяжелый, и концом не острый. Снеди, какая не из пропащих – дня на три, чтоб в мешок легко убиралась. Котелок я свой возьму. Огниво, кресало, да соли – кто сколько унесёт.

Она посмотрела на Ратибора и убедительно добавила:

– Доспех кованый оставить придётся – слишком тяжкий он, мигом провалишься.

Ленка думала, что витязь снова возмутится, и уже приготовилась к спору, но он только беззаботно улыбнулся в ответ.

– Мешки заплечные шибко не... - с облегчением продолжила она, но Лазарь деликатно поднял руку, вклиниваясь в её речь:

– Фройляйн, мне подозревается, к нам есть гость...

Ленка обернулась. В проёме между амбаром и конюшней, переминаясь с ноги на ногу, застыла хрупкая фигурка в богато обшитой рубахе с нарядным поясом. Поняв, что её присутствие обнаружили, девушка, потупив глаза, подошла ближе. В руках у неё висел аккуратно перевязанный узелок.

Некоторое время все молчали, в ожидании, что она заговорит. Но в итоге во дворе трактира было слышен только скрип проезжавших телег и смех игравших неподалёку мальчишек. Да вот, ещё в конюшне лошадь всхрапнула.

– Тебе чего, Фёкла? – наконец спросила девушку Елена, которую необходимость отвлекаться от инструктажа довольно сильно раздражала.

– Я с вами пойду, – едва поднимая смущённый взгляд, прошептала Фёкла. – За Лунницей.

– А ты ещё кто такова? – Ратибор даже не пытался скрыть насмешку в голосе.

Ленка его не осуждала: вырядиться на болото в сорочицу с длинным рукавом и коралловыми бусами в шесть рядов мог только полнейший дилетант.

– Я – ведьма! Я колдовать умею и обереги сильные делаю! – с внезапным жаром представилась девушка, словно только сейчас набралась смелости. – Я вам пригожусь!

– О! Настоящий ведьма! – восхитился немец, беззастенчиво уставившись на Фёклу. – Я видеть ведьма только огонь! Только большой костёр! Живой ведьма в живой природа! Фантастиш!

Елена утомлённо посмотрела на иноземца: кажется, дай ему волю, он любого гуся с собой в поход возьмёт. Впрочем, его можно было понять: наверно, бедолага уже отчаялся, что найдёт хоть кого-то из местных, готовых сопровождать его.

– А Маланья с отцом знают, куда ты собралась? – терпеливо уточнила Ленка, переводя взгляд с Лазаря на Фёклу.

– Знают, – девушка ответила едва слышно, заливаясь краской до самых ушей.

«Врёт», – поняла Ленка. – «Не умеет и всё равно врёт».

Она ещё немного подождала на случай, если Фёкла всё-таки скажет что-то путное. Например, соврёт что ль как-то позатейливей. Но та молчала.

– Митька! – кликнула Елена сына трактирщика и, когда тот подбежал, протянула сорванцу ещё один сухой ломоть хлеба из своего мешка. – Держи еще сухарь волшебный! А теперь сбегай-ка до Святогора Силантьевича, скажи ему: де, дочка его собралась на болото с Ленкой-Одиночкой да заезжими мужиками. Благословение евонное надобно.

– Ха! Это я мигом! – ухмыльнулся шкет и понёсся прочь, сверкая грязными пятками.

В глазах Фёклы задрожали слёзы и ощущение грядущего апокалипсиса.

– Я всё равно пойду, – она уселась на дощатую скамью под окнами трактира, укладывая узелок к себе на колени. – Мне дюже надобно.

– Да тебе вроде никто и не запрещает, – Ратибор пожал плечами. – Хочешь, хоть щас иди.

Съёжившаяся на скамейке девушка выглядела очень трогательно, но Ленке было некогда её жалеть:

– В трактир пойдёмте. Дело договорить надо, – обратилась она к своим спутникам. Но, уже когда они поднимались по ступеням, вполголоса одёрнула Ратибора. – Не мели языком лишнего. С неё станется – пойдёт, и костей потом не сыщешь.

– А на кой мне её кости искать? – философски отозвался воин. – Ежели ума нет, тут уж хоть говори, хоть рыбой молчи. Дурака судьба найдёт.

На это Елена не нашла, что возразить: по её мнению Ратибор был полностью прав.

Им уже принесли еду – Лукерья взялась лично обслуживать перспективного постояльца – и Ленка от списка вещей перешла к обзору возможных препятствий, когда за окном послышалась какая-то возня, и раздался глубокий, как Ильмень-озеро, голос старосты:

– А ну, поехали! – Ленка хоть и сидела дальше всех от окна, а всё равно вздрогнула. Она в жизни не слыхала, чтоб Святогор так рычал. Очевидно, староста был в ярости. – Под замком посидишь, а там тебе жениха сыщем, и дурь из башки – вон! Поиграла – и будет!

Народ в трактире кинулся к окнам. Первым, что бросилось Ленке в глаза, был валявшийся среди пыли и опилок Фёклин узелок. Сама Фёкла, как загнанная котом мышь, металась между конюшней и амбаром от ловившего её Алёшки. Что она при этом лепетала, было не разобрать, доносилось только «батюшка, батюшка». Сам «батюшка» живым олицетворением гнева застыл посреди двора, руководя поимкой и донося до дочери свое разочарование:

– Больно много воли тебе дадено, пришла пора и честь знать!

К трактиру подтягивались любопытствующие соседи, а на заборе кругом двора расположились мальчишки. Среди них Ленка увидела и Митьку: пацан выглядел крайне обескураженным. Алёшка наконец поймал сестру, сграбастав в охапку. Она попыталась вывернуться, но упала, запищав, и брат, не поднимая её, за руки потащил Фёклу по двору.

– Да сдурел этот хрен, что ли?! – возмутился Ратибор и стремительно пошёл к выходу.

– Это брат её, – сдержанно проинформировала Елена вслед. – В своём праве, вообще-то.

Ленка предпочитала держаться в стороне от любых внутрисемейных разборок. В особенности, если это разборки в семье старосты. Но Ратибор был другого мнения:

– Да хоть брат, хоть патриарх Константинопольский... – бросил он, выходя во двор. - Разве ж можно так, с девкой-то?

Ленка проводила его взглядом со смешанным чувством досады и одобрения. Досады, впрочем, было куда больше:

– Наш спутник приступил к поиску проблем, ещё не доходя до болота, – сказала она немцу, из-за края деревянной кружки наблюдая, как Ратибор направляется к старосте и Алёшке, волокущему сопротивляющуюся Фёклу к отцовской телеге.

– Ви думать, будет драка?! – обрадовался немец, всплёскивая руками. – Тогда я – за!

С этими словами он развернулся и, переступая длинными ногами через встречающиеся на пути лавки, рванул следом за Ратибором. Ленка, честно говоря, рассчитывала на совершенно противоположный эффект своих слов, поэтому только и смогла, что удивлённо крикнуть ему вдогонку:

– Ты-то куда?!

– Я – за честный драка! – донеслось уже с крыльца. – Забор на забор!

– «Стенка на стенку», мать твою так... Это называется «стенка на стенку»! – прошипела Ленка, торопливо допивая квас и выбегая следом.

Она не была мастером кризисной дипломатии, но, видно, вмешаться придётся: иначе Фёклина эксцентричная выходка, помноженная на Алёшкину жестокость и возведенная в квадрат дурью Ратибора, спровоцирует скандал, грозящий закончить даже и не начавшееся мероприятие.

Этой ночью Ленка потратила слишком много душевных сил, чтобы на него решиться. И не могла позволить, чтобы всё закончилось вот так.

К счастью, когда она, поспешно утираясь рукавом, выбежала во двор, конфликт уже проскочил острую фазу: только Алёшка, замерший у телеги, на которой лицом в сено валялась плачущая Фёкла, испепелял взором стоявшего напротив него Ратибора. Собравшийся на звуки ссоры народ озабоченно гудел, но в красках никто ситуацию не комментировал: Святогора на селе очень уважали. Парамон поднял потерянную им в гневе шапку и, отряхнув её от опилок, услужливо поднёс старосте.

– Святогор Силантич, вы ж не серчайте, не серчайте, родимый! – из-за мужниного плеча толстозадой лисой вывернулась Лукерья. – Ворожба-то – наука, поди, трудная, вот и пошло дитятко бестолковщину творить! С многого учения всё это!

– А что пришлый наймит влез – так он же по доброте! – елейно поддакнул жене Парамон, кивая на Ратибора. – Ему ж не знамо, что тут дитятко неразумное уму-разуму учат! Ему ж не знамо, какой тут большой человек-то заправляет!

– Не знамо, – подтвердил Ратибор, глянув на старосту. Потом повернулся к Алёшке и тем же тоном добавил. – Да и плевать.

Алёшка ответил ему таким взглядом, что Ленка поняла: драка не состоялась, но начало исключительно пылкой вражды у этих двоих положено. Святогор резким жестом вырвал свою шапку из рук Парамона:

– Ворожба... Тьфу! – он тяжёлой поступью пересёк двор, пока сын взял под уздцы коня, впряженного в телегу, где лежала Фёкла.

Она уже не скулила – только было видно, как подрагивают худенькие плечики.

– Что ж за напасть-то такая ворожба эта ваша бабская?! – отодвигая с дороги народ, негодующе молвил староста. – Весь грех от неё!

– Уж да, – не сдержалась Ленка, стоя в толпе у крыльца. – От неё.

Она сказала это громче, чем следовало: староста, устраиваясь на передках телеги, оглянулся через плечо и посмотрел на Елену зло, почти с ненавистью.

Ленка ответила тем же.

Алёшка потянул коня за уздцы, телега тронулась. Народ, перешёптываясь, начал расходиться.

А Ленка так и смотрела вслед удаляющейся телеге, не замечая, что на неё в свою очередь с огромным интересом смотрит кое-кто ещё.

Смотрит чутко, внимательно, изучающе. Словно зверь из засады.

Глава 4. Болотницы

Еловая лапа провела по плечу, колко задев шею. Не первый раз уже. Ёлки будто говорили ему: «Осади назад, дурень!»

Ратибор, наморщив нос, мотнул головой. «Вот только ёлки меня ещё жизни не учили... - про себя возмутился он, и, глядя на маячившую перед глазами спину Ленки, про себя же добавил. – Этой вон одной – с лихвой достаточно».

Бледная, как лошадь всадника апокалипсиса, и, с очень подходящим для лошади вытянутым лицом, Ленка ему не понравилась еще в трактире. Про таких говорят – себе на уме. Глубоко залегшие тени под ее глазами сначала натолкнули его на мысль, что девица, быть может, закладывает за воротник. Но ни характерной для пьяниц одутловатости, ни сизой сеточки на носу и щеках он не увидел, поэтому эту версию отмёл. Скорее всего, Ленка просто систематически недосыпала. Или губила себя каким-то еще образом. К людям, занимавшимся целенаправленным самоуничтожением, Ратибор относился с подозрением. По его мнению, от таких можно было ждать чего угодно.

Что касается Лазаря, он внушал ещё меньше доверия.

Когда из-за деревьев показались мшистые кочки болота, затянутые серо-зеленым туманом, Ратибор нахмурился:

– Глядите-ка: никак день портится?!

Небо и впрямь с лазурного сменило цвет на свинцово-серый и будто просело под неведомой тяжестью. Воздух наполнился концентрированным запахом стоячей воды и ведьминских трав, названия которых Ратибор не знал.

– Всё в порядке. Тут так всегда, – откликнулся ему голос Ленки, которая уже спускалась по косогору к самому краю топи. Только шуршали под ногами бурые иголки.

– Всегда? Кто-то гасит солнце ровнёхонько над вашей трясиной? – Ратибор легко сбежал следом за ней.

Замыкал цепочку Лазарь. Когда они шли по лесу, Ленка несколько раз пыталась выгнать его вперед, чтобы иноземец находился в ее поле зрения, но он всякий раз отвлекался на кустики и шишечки, бурно восхищался местной флорой, доставал скрепленные кожаным шнуром записи и что-то быстро царапал там. Поэтому постоянно отставал.

– Да. И лучше тебе его не злить. Он не только солнце гасить мастак, – Ленка остановилась у начала тропки, уходившей в туман. – А теперь без шеста – ни шагу! И ближе чем на две руки друг к другу – не приближаться! Молитвы какие знаете? Можете прочесть. Лишним не будет.

Ратибор пригляделся: в тумане, струившемся по болоту как зелёные сопли, виднелись покосившиеся, почерневшие от времени кресты под замшелыми голубцами. Даже отсюда он видел штуки четыре.

– А это у вас... – он махнул рукой на кресты, подходя к Ленке. – ...чтоб сподручней молиться было?

Он с готовностью широко улыбнулся, когда та повернула к нему свою мрачную физиономию:

– Чтоб проще на благость настраиваться, да?

Ленка помолчала, глядя на него. Потом пошла вперед.

– Ближе подойдем – приглядись. Тогда и увидишь, для чего они тут... – донеслось до Ратибора.

– О! Интрига-загадка-тайна! – обрадовался Лазарь, снова выхватывая свои записи, и быстрее, чем надо, устремляясь за Ленкой. – Фройляйн Хелена, ждать, пожалуйста!

Его оптимистичный голос прозвучал неожиданно громко, что Ратибор даже вздрогнул. И только тут он заметил, что пение птиц и шорохи, сопровождавшие их в лесу, стихли, едва они подошли к трясине. А трясина никаких звуков, которых можно от нее ожидать, не издавала.

Последовав за спутниками, Ратибор тихонько фыркнул. Для чего тут кресты, предположить не трудно. Он такие видывал не только на погостах. И не раз. Ими окрестный народ худые места помечал. Да упокоища неправедные – скудельники. А учитывая, что он ранее слышал, все это болото – один большой скудельник. «Это, впрочем, и без крестов заметно», – подумал Ратибор, оглядываясь.

Тягучая тишина, повисшая над болотом, давила сама по себе. «Хоть бы лягушка где квакнула...» – подумалось Ратибору. Но ни кваканья лягушек, ни шороха крыльев, ни даже писка комаров слышно не было. Только время от времени булькала черная вода по обе стороны от тропки. Будто в глубине этих лоханок ворочается кто-то, кого потревожили их шаги. В начале тропы валялись потрескавшиеся замшелые доски – видно, когда-то люди пытались наладить тут гать. Но что-то не задалось. Поставив себе галочку на память задать по этому поводу вопрос Ленке, Ратибор прищурился – они подходили к крестам. Под голубцами виднелись полусгнившие таблички с выцарапанными на них именами и обережными знаками – какие-то имена еще можно было разобрать, какие-то уже истерлись. На перекладине одного из крестов кто-то привязал истрепанную соломенную куколку в грязном платьишке. Туман вокруг был плотный, словно дым на пожаре, что само по себе действовало Ратибору на нервы, а в воздухе словно парили капельки воды – и ни дуновения ветерка. Несмотря на это, Ратибору вдруг показалось, что куколка качнулась на своей веревке. Качнулась, подняла прошитую крупным стежком голову из мешковины и уставилась на него черными крестиками-глазами.