Глазами Ворона

Суета

Сухиничи, март 1509 года

Авдейка был маленький человек. Во всех смыслах. К своим 30 годам дорос он только до простой сажени[9], больше не дала ему природа. Вроде и не карлик, но и совсем невелик, конечно. Привык всю жизнь смотреть на всех снизу вверх, но никаких особых неудобств в этом не замечал. И трудился на неприметной должности дьячка[10] в местной церквушке. Люди к нему иначе как Авдейка не обращались, и звучало это как-то совершенно естественно, — вон, мол, Авдейка Колонок идет, — хотя почему бы и не назвать человека в 30 лет уже полным именем, а то и по отчеству. Но нет, как-то не сложилось. Да и сам он о себе всем, кто обращался к нему за помощью или советом, говорил: «Много-то не ждите от меня, я человек маленький». И не было в этих его словах никакой хитрости — как есть, так и говорил. Однако ж, никогда никому не отказывал. За то и жена на него ругалась, и мать не понимала — ну ладно бы прибыток был какой-то в семью через это, так ведь нет, Авдейка помогал просто так, от чистого сердца.

То бабке одинокой пообещает с дровами помочь, и действительно, чудесным образом через пару дней приедет к ее двору подвода, груженная уже порубленными дровами, а Авдейка еще и разгрузить да сложить во дворе их поможет. То к инвалиду, здоровьем страдающему, знахаря приведет, да о всяких нужных снадобьях договорится. То по просьбе молодухи навестит ее мужа-пьяницу и проведет с ним беседу душевную. Не строго и не громко говорить будет, да только такие слова найдет, что здоровый мужик, в два раза больше самого Авдейки, будет сидеть на лавке с горящими щеками, потупив взгляд, а молодуха потом при каждой встрече Авдейке будет кланяться до земли, вгоняя уже его самого в краску.

— Ты это, Авдотья, чего удумала-то? Давай-ка прекращай мне кланяться. Я человек маленький, мне такие почести не положены.

— Да как же не кланяться, Авдеюшка, век тебе благодарна буду. Ведь мой-то за ум взялся после разговора с тобой, боюсь верить своему счастью. Вот пойдем, угощу тебя, чем Бог послал, сам увидишь, какой в доме порядок стал.

— Ну и слава Богу. Зайду как-нибудь. А сейчас не могу, у меня по вечерам занятия с детишками, взялся их грамоте учить, нельзя опаздывать, не хочу им такого примера подавать.

Была у Авдейки одна слабость — пристрастился он табак курить. Знал про царский запрет[11], но ничего не мог с собой поделать. Редкость то была несусветная, еще мало кто на Руси вообще знал, что это такое. А Авдейка не только знал, так еще и находил, выменивал и при удобном случае скручивал самокрутку, пряча ее в рукав, да покуривал втихаря, получая непонятное самому себе удовольствие. Но, конечно, никогда не курил на занятиях с детьми или в церкви. А про надлежащее выполнение прямых обязанностей по церкви и говорить нечего — от всей души читал он молитвы во время богослужений, и все село знало, что если надо организовать крестины, отпевание или еще что по церковной части, то сразу следует к Авдейке идти: он, если сказал, что сделает, значит так и будет. При этом спроси его, считает ли он себя добрым человеком, он, пожалуй, удивился бы и не ответил, отмахнулся досадливо, как от неважного, да и пошел дальше суетиться — он так называл все, чем занимался в течение дня.

Но однажды случилась с Авдейкой беда. Шел он тропинкой вдоль речки и увидел, как два пацана на льду играются. А лед-то в конце марта уже не прочный, местами на промоинах совсем слабый. Только свернул к реке, чтобы шугануть мальцов, как прямо на его глазах они под лед и провалились. Покуда бежал — понял, что со льда не успеет достать сорванцов, затянет их, и как был в армяке и валенках, так и бросился в воду. Мальчишек-то вытащил, а самому выбраться никак не получалось. Сказал им, чтобы звали на помощь. Пока те бегали, да пока мужики примчались, совсем уж у него силы на исходе были, даже холод чувствовать перестал. Как вытащили его — и не помнил, очнулся уже у себя дома, на лавке возле жарко натопленной печи, рядом суетились, причитая, жена и мать. Попробовал вздохнуть поглубже и почувствовал резкую боль в груди, сильно закашлялся и снова в забытье ушел. Так несколько суток продолжалось, пока, наконец, смог держаться в сознании и начать понемногу разговаривать и есть.

— Тааак, где тут у нас Авдей Михайлович почивает? — раздался однажды в сенях знакомый бас, и Авдейка с испугу аж сел на лавке, хотя чувствовал себя еще плохо и старался лишний раз не шевелиться. Испугался и потому, что по отчеству назвали, и потому, что голос принадлежал его начальнику — попу Татомиру. В доме сразу стало тесно, потому что поп, в отличие от Авдейки, был совсем не маленьким, можно даже сказать — очень большим, а своим басом, казалось, еще больше места занимал.

— Ты что же это чудишь-то, Авдей? — спросил поп, недовольно морща лоб, после того как закончил с приветствиями и пожеланиями выздоровления. — Почему гостинцы от людей не принимаешь? Они к тебе со всей душой идут, а ты их выгоняешь. Нехорошо!

Авдейка только испуганно таращил на попа глаза, не понимая, о чем тот говорит. Но тут в разговор вступила его жена.

— Не ругай его, батюшка, он тут ни при чем. Это я стала людей с гостинцами направлять в церковь, а то в доме уже хранить все негде стало. Авдейка и не знает еще, сколько людей приходило его проведать.

— Ах вот оно что, ну тогда понятно, — поп покачал головой. — А какой-то дурачок зачем-то тебе табак передал.

Авдей не смог сдержаться, вскинул заинтересованный взгляд, а поп, как бы не заметив, продолжил:

— Совсем люди соображение потеряли, знают же — не разрешено это, можно в немилость попасть. Поэтому велел я выкинуть эту передачку.

Помолчали. Авдейка — расстроенно, а поп — как бы думая о чем-то. И вдруг добавил совсем уж неожиданное:

— Ты вот что, Авдей. Не вздумай помирать, понял? Запрещаю тебе это. А то все село выйдет тебя хоронить, а у меня неприятности будут, начальство позавидует, что на их похороны никогда столько народу не придет. Понял?

— Понял, батюшка! — закивал Авдейка и, немного подумав, спросил: — А когда все забудут про этот случай, можно тогда помирать?

— Да ведь они тебя выйдут провожать не только потому, что ты детей вытащил.

— А что ж я еще натворил? Вроде, кроме обычной суеты, ничего больше и не было, — испугался Авдейка.

— Суета, говоришь… — поп посмотрел на него так, словно впервые увидел, хмыкнул, да и распрощался.

К концу апреля Авдейка уже почти совсем пришел в себя и все чаще выходил во двор, садился на завалинку и, щурясь, дымил аккуратно самокруткой, грелся на весеннем солнышке. Прикидывал, сколько разных дел упустил, пока на лавке валялся, сколько обещаний не выполнил и с чего в первую очередь надо будет начинать наверстывать. Мать с женой как услышали про эти его планы, только переглянулись да руками всплеснули:

— Ну чудной ты человек! Ведь только-только в себя приходить начал, одной ногой в могиле был, а опять про других думаешь. Отдохни, ведь загонишь себя до смерти!

Авдейка же в ответ только улыбался. Он-то теперь точно знал, что помирать ему нельзя, батюшка ведь запретил. Значит надо жить, а никакой другой жизни без постоянной суеты он не знал, да и не хотел. А еще догадывался, кто ему табак передал, наверняка у него и еще найдется.

— Вот глаз да глаз за ним нужен! Только на неделю отлучился в родную Мещеру, и на тебе, пожалте — он чуть в проруби не утоп. Ну что за нечистая сила его по этой тропинке повела? — Ворон привычно ворчал, глядя на Авдея, которого сморило на весеннем солнышке. — И табачище его этот… фу, воняет как, гадость!

Авдейка, конечно, рисковал своей приверженностью вредной привычке, но при этом вполне здраво оценивал риск как невысокий. Испокон веков на Руси много что запрещалось и осуждалось, но при этом прекрасно продолжало существовать в общественной жизни. Взять, к примеру, язычество — никуда не делись вера крещеного народа в бесовщину и любовь ко многим древним обрядам. Вроде и христианская страна, но среди людей побогаче процветало многоженство. А бояре так часто нарушали Юрьев день [12], что казалось, и не было его установлено вовсе. Так же будет и с курением, был уверен Авдейка. А значит — можно, если осторожно.

Нижегородская грамота

Мещера, декабрь 1611 года

— Совсем сдурел, куда тебя несет на пятом десятке? Сидел бы себе спокойно на лавочке, кости грел, так нет же — на подвиги его потянуло! Что-то твои братья никуда не записываются, а ведь они помладше тебя будут. Да и не слышала, чтобы в окрестных деревнях еще такие дурни были! — Марфа причитала уже который час, тщетно пытаясь отговорить мужа от совершенно непонятной ей и крайне рискованной затеи.

Но уж если Абрам чего себе в голову вбил, то свернуть с намеченного его было невозможно. На днях он был на базаре в Касимове, там зачитывали грамоту[13] из Нижнего Новгорода, в которой весьма доходчиво объяснялось, что нет у русского народа другого выхода, кроме как ополчиться всем миром против захватчиков, иначе придется под поляками жить. Рассказывали и о том, как два последних года героически держал осаду Смоленск, жители которого погибли все до единого, не сдавшись врагу. Все это бередило душу Абрама, не давало ему покоя. По его мнению, вполне хватило Руси пожить под татарами, чтоб теперь еще и такой срам допустить. Дед рассказывал, что и в их роду есть татарская кровь, но никаких доказательств тому не было. Русские они, вон у самого Абрама волосы светлые и глаза голубые, какой же он татарин?

Немаловажным было и то, что ополченцам обещали выплачивать жалованье. Одним словом, все сыграло свою роль, подтолкнув к решению:

— А ну, парень, записывай меня в ополчение. Абрам я, Разбегаев сын.

Уговорившись о точном сроке и месте, куда надобно прибыть, он вернулся в родную деревню, чтобы сообщить обо всем родне и собрать вещи. Сомнений в правильности поступка у него не было. Дети давно выросли, у каждого своя семья. Дрова заготовлены, посевная еще не скоро, и если все сложится удачно, то к нужному времени успеет вернуться с деньгами, которые лишними в их небогатом крестьянском хозяйстве никак не будут. Да и вообще, не любил он отсиживаться в сторонке, с самого детства всегда лез в драку, когда нужно было наказать за обидное слово или несправедливость.

В последний вечер пришли попрощаться сыновья и дочки, внуков привели. Рад их всех был видеть Абрам, кровинушек своих. Все как один работящие, ладные, русоволосые в него и жену. У одного только Гришки что волосы, что глаза — цвета воронова крыла. Да и сам смугл — белозуба одна лишь улыбка, которой сын в юности многим девкам голову вскружил. Вот в кого он такой? Супруга никогда не давала повода усомниться в своей верности, так что только удивляться приходилось.

— Может, одумаешься, Абраша? — без всякой надежды спрашивала жена ночью, крепко обняв мужа. Чувствовало ее сердце, что добром все это не кончится. А Абрам ни о чем таком не думал, его душа была спокойна, он делал то, что считал правильным. И ни за что бы не поверил, если бы ему сказали, что в августе наступающего года сосед, с которым вместе записались в ополчение, привезет его из-под Москвы с грудью, пробитой пулей из мушкета, и найдет он свой покой на деревенском кладбище.

Ворон молча сидел на могильном камне. Впервые он не знал, что сказать. Осуждать Абрама у него язык не поворачивался, не по глупости человек погиб, за правое дело. А с другой стороны, как-то странно, он же не свой дом защищал, за много верст отсюда жизнь отдал.

— Знаешь, я бы за своё гнездо тоже дрался… — наконец произнес он, обращаясь к сидевшей рядом Воронихе.

— А за гнезда своих сородичей в соседнем лесу?

— Это вряд ли…

В общем, как-то не укладывалось в его умной башке такое решение. Все-таки люди — они совсем другие.

Взятие поляками Смоленска — одно из ключевых событий русско-польской войны, произошедшее в период Смутного времени. Этот город препятствовал дальнейшему проникновению поляков на земли Российского государства. Оборона продолжалась в течение двадцати одного месяца, с 1609 по 1611 год. Многочисленные неудачные попытки взятия крепости влекли огромные потери для нападавших, но таяли и силы защитников и жителей города, вынужденных выносить тяжелейшие лишения. 3 июня 1611 года полякам удалось прорваться в город, защитники отбивались на улицах. Оставшиеся в живых мирные жители спрятались в Мономаховом соборе, но враг прорвался и туда. Тогда укрывшиеся люди подорвали пороховые запасы, находящиеся под собором, похоронив под обломками вместе с собой и большую часть захватчиков. Дмитрий Пожарский ставил подвиг Смоленска в пример всему народному ополчению.

Беглец

Окрестности Санкт-Петербурга, лето 1709 года

Иван Разбегай еле брел в своих износившихся лаптях по болотистой почве, при каждом шаге утопая по щиколотку в мягком мху и сочащейся снизу мутной влаге. Приходилось пробираться по чащам и буеракам, прощупывая поверхность на шаг вперед длинной палкой, чтобы не провалиться в омут. Случись такое, помощи ждать было бы неоткуда, он сознательно держался подальше от проезжих путей, боясь на них выходить. Потому что сбежал.

Почти месяц назад его погнали вместе с тысячами других крепостных на очередную отработку по строительству новой столицы. Это было не впервой, уже несколько раз он бывал на сменных работах, причем в более тяжелые месяцы — весной и осенью, когда в тех местах намного холоднее. Но теперь совсем тяжко давался Ивану путь из родной деревни под Касимовым по дорогам, которые чем дальше на северо-запад, тем становились все хуже, густо покрытые разбитой тысячами человеческих ног и лошадиных копыт грязью, не высыхавшей даже летом. Совсем худо становилось, когда вспоминал, как тяжко было выкапывать глубокие ямы, в которые потом зарывались здоровенные деревянные сваи, служившие основой для фундамента будущих строений. И в каких условиях приходилось там жить и чем питаться. Чувствовал, не выдержать ему в этот раз. И так хотелось еще раз увидеть внуков, а если уж помереть, то на родной земле, что однажды ночью решился: улучив минуту, когда охрана потеряла бдительность, незаметно отполз подальше от места ночевки, залег в ложбинке, закопавшись в прошлогоднюю листву. Дождался, когда наутро охранники погнали подневольных смердов дальше, и, как все стихло, тихонько побежал поглубже в лес, а потом, выверяя путь по солнцу и мху на деревьях, пошел назад, домой.

Он сам взял на себя эту повинность за всю семью, когда вышел царский указ. Ну, как сам… Просто подслушал разговор невестки с сыном и понял, что выбора у него нет.

— Нельзя тебе туда идти! Здесь кто работать будет, семью кормить? — горячо доказывала невестка.

— А кому ж тогда идти? — удивлялся сын.

— А ты сам подумай. Тебе нельзя, братьям твоим тоже, у них в семьях то же самое, а дети еще малые, не их же отправлять. Кто остается?

В тот же вечер Иван и озвучил свое решение.

— Батя, ты чего, куда ты пойдешь? Тебе ж под шестьдесят, силы-то уже не те! — отводя глаза, для виду возражал сын.

— То-то и оно, что не те. Поэтому мне и идти от всех дворов нашей семьи. Все, не спорь!

А дальше пошло-поехало: месяц в пути, два-три месяца тяжелой работы, месяц дорога обратно, полгода дома, и опять по кругу. И вот теперь вдруг понял — всё, на этот раз ему не выжить. Смертями от тяжелых условий на строительстве Петербурга никого удивить было нельзя, народ мёр сотнями.

— А царю-батюшке никакого дела нет до того! — горько вздохнул Иван, осторожно ступая на очередную кочку. Впрочем, он и до этого стал однажды свидетелем необъяснимого каприза и равнодушия государя.

Было это несколько лет назад. Иван пришел в Касимов прицениться к разным товарам, бродил по улицам, заглядывая в лавки, и вдруг встал как вкопанный, пораженный увиденной картиной. Мечеть, построенная еще во времена правления хана Касима[14], была окружена солдатами, которые не позволяли приблизиться собравшейся вокруг многочисленной татарской общине, горестно заламывающей руки. А внутри этого оцепления мужики… ломали мечеть!

— Зачем ломаете?! Остановитесь! Молим вас! — вокруг стояли стон и плач.

— Что случилось? Почему ломают? — в ужасе спросил Иван у лавочника.

— Царь приказал[15], — равнодушно пожал плечами тот.

У Ивана это никак не укладывалось в голове. Он был православным, но мусульмане веками жили в этих местах бок о бок с христианами, и никогда между ними не было никаких распрей. Да как же царь может отдавать такие приказы? Ладно бы с меча город взял, но это же его земля, его верные подданные, за что же он их так наказывает?

— Да ни за что, просто дурь поперла, — сам себе ответил беглец. И мысли вновь вернулись к его собственному незавидному положению. Лапти долго не выдержат хождения по топям, придется остановиться, надрать лыка, сплести новую обувку. Хлеба в котомке осталось всего ничего, но хорошо, что ягоды уже пошли. С голоду не помрет, однако для долгого перехода сил не хватит, нужно что-то придумывать, например, речку или озерцо найти, рыбы наловить. Либо на жилые места выходить, глядишь — накормят, мир не без добрых людей. Могут, конечно, и начальству сдать как подозрительного бродягу, кем он, собственно, и являлся. И про волков не забывать, их в этих краях хватает, разве что летом они сытые. Но у него теперь была цель: дойти до дома, а значит, должно было повезти. Хоть в чем-то.

— Надо тебя, Ваня, немного подкормить, а то ты до дома не дотянешь, — Ворон собирал по окрестностям все, что, как он знал, человек мог употребить в пищу. И Иван с радостным удивлением начал находить по дороге на пеньках оставленные гостинцы — то огромный куст черники с крупной ягодой, то горсть лесных орехов, то кучку вкусных лесных яблок. Он не отказывался от этих подарков, считая, что промысел Божий помогает ему таким образом добраться домой.

— Я не промысел никакой, я — Ворон. Но ты можешь думать, что хочешь, главное — не помри мне тут!

По указам Петра I на строительство Петербурга ежегодно в принудительном порядке должно было являться со всех концов России 40 тысяч подкопщиков (землекопов) — их брали среди крестьян по одному человеку от нескольких дворов. Подкопщики являлись на одну смену, продолжавшуюся два-три месяца. В году было три смены. Зачастую человек, на которого пал выбор, по несколько раз ходил на такие смены от своих дворов. Шли на берега Невы пешком издалека, путь был нелегким. В пути подкопщики питались «своим хлебом». Только в Петербурге рабочие начинали получать хлебное и денежное жалованье. Повинность подкопщиков считалась очень тяжелой, от нее всячески стремились уклониться. Нередко для того, чтобы сохранить взрослых — кормильцев семьи, жертвовали «детьми и братьями своими малыми». Огромное количество крестьян, назначенных на работу в Петербург, скрывалось, пропадало в пути. Недоедание, голод, непривычный климат, сырость, болезни делали свое дело: смерть среди подкопщиков была частым явлением.

Партизаны

Сухиничи, декабрь 1812 года

Ну и зима в этом году выдалась! Метель метет, только успевай лицо прикрывать. Они добрались до города ближе к ночи, и вид засыпанных снегом крыш домов на родных улицах вдруг так кольнул сердце, что парни на минуту даже замерли на месте. Четыре месяца не были дома.

— Ох, Потап, боязно мне… — Богдан Колонок зябко повел плечами.

— Чего-чего? Тебе — и боязно?! — Потап Попов не верил своим ушам. — Под Малым Ярославцем в боях не боялся ни секунды, можно сказать, самого Наполеона чуть в плен не взял, а сейчас ты вдруг чего испугался, когда мы уже почти дома?

В августе они сговорились и вдвоем сбежали из дома, пройдя за несколько дней лесными дорогами семьдесят верст от Сухиничей до Юхнова, где, по слухам, собирались партизанские отряды для сопротивления французам. Слухи оказались правдивыми.

— Сколько лет? — сурово спросил их пузатый мужик с окладистой рыжей бородой, ведающий записью тех, кто изъявил желание присоединиться к ополчению.

— Восемнадцать! — гордо соврали оба, договорившись о том заранее. Понимали, что пятнадцатилетних не возьмут, отошлют обратно, либо, в лучшем случае, отправят в обоз, картошку чистить. А они хотели воевать, гнать француза с родной земли.

Мужик с сомнением посмотрел на пух в том месте, где полагалось быть усам, но ростом оба вышли на славу, поэтому формального повода для отказа не было.

— Это ж тот самый Денис Давыдов, чтоб мне с места не сойти! — захлебывался восторгом Потап при виде гарцующего на коне командира, который строго оглядывал выстроенных перед ним бойцов.

— Почему тогда он в простом мужицком армяке? Давыдов же гусар, офицер, у него мундир должен быть, — Богдан с сомнением смотрел на кучерявого, заросшего бородой всадника.

— А он попытался сначала в офицерском наряде тут командовать, недавно мы с мужиками весь его отряд чуть не перебили, за французов приняли, больно уж красиво они выглядели. Вот Денис Васильевич и намотал на ус, теперь выглядит, как надо, — пробасил стоящий рядом партизан, под глазом у которого красовался здоровенный фингал.

«Не иначе как Давыдов тебя поприветствовал», — подумал Богдан, но делиться своими мыслями не стал.