Глазами Ворона
Много всего довелось испытать крестьянским парням за прошедшие месяцы. Вместе с другими бойцами рыли землянки, обогревались кострами, маскировались возле дорог, поджидая в засаде разрозненные отряды врага, отступающие из Москвы. Далеко не сразу, но привыкли убивать французов, и уже не выворачивало при этом нутром наружу. Вилы и топор — страшное оружие, если уметь ими пользоваться.
Враги были разбиты, их гнали до Парижа регулярные войска русской армии, а партизанский отряд был распущен, и вот теперь ребята стояли невдалеке от родных домов.
— Мы французов с русской земли прогнали! Неужто тебе за это побег из дома не простят? — не мог поверить Потап.
— Не уверен. С Наполеоном мне не так страшно было бы встретиться один на один, еще бы посмотрели, кто кого. А вот мамке на глаза робею теперь показаться… — Богдан нерешительно двинулся в сторону дома, собирая в горсть всю свою храбрость.
— Богдаша, тебе надо первые две минуты продержаться, а потом мама начнет плакать и радоваться, что ты вернулся! Поэтому держись подальше от скалки, сразу прорывайся за печь, там только веник, это не очень больно… — участливо прокаркала ему вслед Ворониха. И пояснила не ожидавшему от нее такой сентиментальности Ворону: — Ну что? Я ж тоже мать…
В Юхнове летом 1812 года было собрано народное ополчение, которое несколько раз отбивало атаки и не пустило отряды неприятельских войск за Угру, заслонив французам путь на Калугу. В сентябре 1812 года ополчение соединилось с партизанским отрядом Дениса Давыдова. В течение четырех месяцев, с июля по ноябрь 1812-го, неприятельские войска сначала шли на Москву по Смоленской дороге, а потом бежали обратно по ней же — через выжженную дотла и разоренную местность. Добывание пищи, фуража, теплой одежды стало для французских солдат жизненной необходимостью, но их мародерству противостояли партизаны.
Что дальше?
Мещера, июнь 1861 года
Комаров как из мешка вытряхнули. Еще вчера ни одного не было, а сегодня вьются целые тучи, и когда они только успевают размножаться? Сидя на лавочке перед избой, Трофим из рода Разбегая отмахивался березовой веткой от летающих кровопийц и размышлял о недавних новостях. Дождались ведь счастья, издал царь-батюшка указ, отныне все крестьяне свободны. Стало быть, и семья Трофима тоже теперь свободна. С одной стороны — вроде как хорошо. Хоть князь Юсупов, чьими крепостными они были, никогда в эти места не казал носу, однако его люди подати собирали регулярно. Но если иначе взглянуть, что теперь с этой свободой делать, как она поможет вылезти из нищеты? Собранного урожая на год для нормальной жизни как раньше не хватало, так и теперь не будет хватать. Голодно, в летнее время хотя бы ягоды да грибы помогают, во время нереста даже в колокола не звонят, чтобы не вспугнуть рыбу. Но зимой и весной совсем тяжко приходится.
Изба, как в старые времена, топится по-черному, потому что налог с труб никто не отменял[16]. Из одежды — льняные штаны с рубахой, зипун да лапти. И освещение, как и прежде, только лучиной. Говорят, появилось новое изобретение — керосиновая лампа, но где ж на нее денег взять?! Стемнело — спать, как петух прокричал — подъем. И так вся жизнь бежит по кругу, и не только в его семье, а по всей округе, а может, и вообще везде, просто дальше Касимова он нигде не бывал.
А потом просто смерть заберет тебя, и все исчезнет, как будто и не было ничего вовсе. Поначалу останется след в виде могилки, на нее какое-то время будут приходить родные, кто еще тебя помнит, а потом и они забудут, либо сами помрут. И некому будет, к примеру, на забор показать со словами «Это еще Трофим ставил», и след окончательно пропадет. И причины нет кого-то винить в таком порядке, да и саму смерть тоже, она ведь часть природы, в которой так заведено, что умирает все, что рождается. Природа не может быть дурной, раз существует испокон веков, а значит и жизнь, и смерть тоже нельзя дурными называть. Пусть не оставила его жизнь следа, а все же какой-то смысл в ней был, раз она была, в природе ведь ничего просто так не происходит, во всем смысл есть. Просто человеку он далеко не всегда понятен.
Вот и с указом этим — ничего не понятно. Зачем нужна-то эта свобода? Это есть разве в природе, чтобы простой человек свободен был? Не слыхал и не видал еще такого.
— Что дальше, что теперь изменится-то? — вслух задал сам себе вопрос Трофим и от досады со всей силы хлестанул себя веткой по плечам, потому как не было у него ответа. А на чудо ему не позволяли надеяться собственный жизненный опыт и природная мудрость.
— Что ты заладил «что изменится, что изменится…»? Сейчас сразу ничего не изменится, а дальше много что меняться начнет, причем иногда так быстро, что твоим внукам и правнукам захочется притормозить эти перемены. Станут они у тебя образованными, в белых рубашечках ходить будут да в чистых ботиночках… — Ворон критически оглядел Трофима, сидевшего на завалинке в простых льняных штанах, армяке и в лаптях. — Да уж… Ладно, просто поверь мне на слово, так и будет. А начинаются все эти изменения вот с этого самого указа, каким бы дурацким он тебе сейчас ни казался.
19 февраля 1861 года император Александр II подписал Манифест «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей», по которому крестьяне получали личную свободу и право распоряжения своим имуществом. Реформа, несмотря на прогрессивные цели, принесла не только свободу, но и множество проблем, которые осложнили жизнь крестьян и создали условия для революции 1905–1907 гг.
Заговоренный
Шипка, декабрь 1877 года
Сквозь сон он слышал какое-то странное оживление вокруг себя, как будто люди чему-то радовались. Это было полузабытое, но очень приятное ощущение, и ему даже показалось, что он наконец-то согрелся.
— Игнат, проснись! Игнат, слышь?
Так не хотелось выплывать из сладкого забытья, в котором все было хорошо. Да разве же Прошка отстанет, трясет за плечи, как полоумный.
— Ну чего тебе, окаянный, зачем разбудил? Штурм, что ли, опять начинается? — Игнат Разбегай с трудом разлепил смерзшиеся ресницы и сразу вернулся в реальность: все тот же заиндевелый окоп на самой вершине горы, на треть заваленный снегом, продуваемый всеми ветрами, в котором он лежал, задремав в скрюченной позе. И это только во сне показалось, что согрелся. Стоило чуть шевельнуться, как холод вновь пронзил все тело.
— Да какой штурм, можно забыть про это! Радость-то какая! Наши Плевну взяли! Всё, конец туркам, со дня на день погоним их и отсюда, подкрепление придет! — лицо друга светилось от радости.
— Пого-оним… — хмыкнув, протянул Игнат. — Ты себя-то видел со стороны? Можешь на меня посмотреть, ты такой же, поверь. Нам сейчас в самый раз гнать кого-то.
Вид у них, да и у остальных солдат, окопавшихся на Шипке, и впрямь не сильно героический. Днем мог моросить дождь, от которого негде укрыться, а к ночи начиналась метель, мороз превращал всю одежду в ледяной панцирь, в котором было сложно шевелить конечностями, и без того насквозь промерзшими из-за пронизывающего ветра, особенно яростно дувшего на вершинах. Эти горы, всегда покрытые лесом, теперь стояли абсолютно лысые, все дерево ушло на обогрев еще летом, никто не предполагал, что на Шипке придется задержаться надолго. И на этой лысине глубокими шрамами вились окопы обеих армий, бесчисленными оспинами зияли воронки от разрывов снарядов, лежали горы трупов, которые не было сил хоронить. Силы нужно было беречь, чтобы держать в порядке оружие и быть готовым в любой момент отбить очередную атаку врага. И не замерзнуть.
Штурмы были страшными, часто дело доходило до рукопашной, когда шли в ход ножи, камни, да и просто голыми руками вцеплялись друг другу в горло и выдавливали глаза. Турки накатывались волна за волной, не считаясь с потерями. Русские солдаты тоже гибли сотнями. Но все же русская армия потеряла на Шипке намного меньше убитыми и ранеными, чем насмерть замерзшими и серьезно заболевшими из-за плохой экипировки и питания.
«Что за командиры такие? Как можно было оставить свое войско без нормального снабжения? Почему какой-то македонец[17] об этом думал две с лишним тысячи лет назад, а эти пеньки с генеральскими эполетами — нет?» — Игнат недавно услышал разговор офицеров про Александра Македонского и теперь с каждым днем в душе возмущался все сильнее, но молчал.
А ведь они были не в полном окружении, болгарские ополченцы и мирные жители регулярно доставляли им воду и хоть какую-то еду, без этого русские точно пропали бы. Но интенданты и командование предпочитали не расстраивать высокое начальство, регулярно докладывая в столицу, что на Шипке все спокойно.
* * *Три года назад, когда Игнату исполнился двадцать один год, его, как и других юношей, вызвали на призывной участок в Касимов. Эта невидаль в Российской империи только-только появилась, и народу понравился новый указ, по которому царь отменил рекрутские наборы[18], но сделал обязательной воинскую службу для мужчин любого сословия, хоть из крестьян, хоть из дворян. И всего-то на шесть лет, а не на двадцать, как было раньше. Привилегий у Игната не было, и он вытянул свой жребий[19].
А уж что совсем было удивительно — после того, как записали в полк, его отпустили на несколько дней домой попрощаться с семьей. Войны еще не было, поэтому в деревне провожали призывников по-праздничному, старики давали заветы служить достойно, девчонки смотрели, как на героев, и строили глазки.
Уже за околицей окликнула Игната бабка Ефросинья, которая своими умелыми руками и наговорами выправила ему в младенчестве ступни, от рождения бывшие кривыми. Мать ему рассказывала: «Бухнулась ей в ножки, не дай, говорю, малышу калекой вырасти, помоги!»
Разное про бабку в деревне говорили, без нужды старались лишний раз на глаза ей не попадаться. Побаивались, но и уважали — многим с болячками она помогла. А сейчас она, дождавшись, когда Игнат подойдет к ней и поклонится, ловко накинула ему на шею маленький мешочек с какой-то травой, велела носить на шее рядом с крестиком. И строго спросила:
— А где тот оберег на железном кружке, что тебе мать повесила, а ей твоя бабка в свое время передала?
— Да я подумал, что как-то неправильно его рядом с крестиком носить. Я его в кармане таскаю… — растерялся Игнат.
— Неудобно ему… Понимал бы чего! Ну ка, дай сюда! — И оберег тоже вмиг оказался на его шее. — Не на гулянку идешь, тут любые средства хороши! — И махнула рукой. — Иди себе…
— Не бойся ничего, ты заговоренный! — приснилась ему Ефросинья однажды, когда война уже была объявлена и их пехотный полк выдвигался в юго-западном направлении. Не верил он во все эти наговоры, но все равно как-то легче стало на душе.
* * *8 августа 1877 года четыре тысячи русских и болгарских солдат, окопавшихся на Шипке, прощались друг с другом. Они были уверены, что не переживут готовящийся новый штурм: прямо на их глазах двадцативосьмитысячное турецкое войско завершало приготовления к решающему наступлению.
Бой начался на следующее утро. Игнат не знал, что именно произошло и сколько прошло времени, прежде чем он очнулся под горой тел. Не то чтобы пошевелиться, даже дышать почти не мог от навалившейся сверху тяжести. Он терял сознание, вновь приходил в себя, с ужасом думая, что уже никогда не сможет выбраться на поверхность, так и умрет под кучей начинающих разлагаться на жаре трупов. В редкие минуты, когда бой затихал, он пытался звать на помощь, но голос звучал глухо, и отовсюду доносились стоны раненых, которым некому и некогда было прийти на помощь — все, кто был в строю, пытались хоть немного отдышаться перед новыми атаками врага.
Нашли его только через трое суток, когда появилась возможность разобрать завалы из тел и начать помогать раненым. Самое странное, что он не был ранен — ни царапины. Последнее, что помнил, — сильный толчок в спину и дальше темнота.
Пришло подкрепление, раненых или духовно надломленных бойцов, переживших тот ад, отправили в госпитали или в резерв, а на него посмотрели — вроде цел и сознание на месте.
— Ты как, солдат, воевать можешь?
Он только плечами пожал: могу.
— Ты же тут все уже знаешь, поможешь моей роте освоиться? А я тебя своим адъютантом назначу! — оказавшийся свидетелем этого разговора молодой поручик с надеждой смотрел на Игната.
— Помогу, отчего ж не помочь… — ответил тот.
А почему нет, все равно тут дел осталось на неделю, со свежими войсками быстро должны добить остатки войска Сулеймана-паши[20], который вряд ли залижет такую рану, а потом на Стамбул поход начнется, что куда интереснее, чем в резерве сидеть. Да еще и адъютантом обещали сделать… ишь ты! — Игнат даже приосанился.
Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Мечты Игната быстро испарились. Поручика убило на следующий же день, а Игнат так и остался с прибывшим пополнением, с которым и Прошка пришел. Если б Игнат знал, что сидение на Шипке затянется до декабря и что предстоящий ледяной кошмар с лихвой перекроет все то, что уже пришлось пережить, не раздумывая ушел бы в резерв. Но не угадал, турки еще несколько месяцев вели ожесточенную осаду Шипки.
Совсем молодой солдат, призванный по мобилизации месяц назад, Прошка всегда смотрел на Игната с восхищением и обожанием, считая его настоящим героем. Еще бы — столько штурмов выдержал! Игнат же только злился в ответ: дурак ты совсем, чего тут геройского? Только ужас и звериная ярость каждый раз, от которых потом очень долго приходишь в себя. Намного хуже, чем от самогонки. А еще страшнее живым к туркам в плен попасть — дико глумятся они над пленными, Игнат неоднократно видел изувеченные тела русских солдат.
По-настоящему они с Прошкой подружились уже с наступлением холодов — так случилось, что тот спас Игната, а может, и всю роту. После очередного боя, когда сил уже не было и снова дул леденящий ветер, Игнату выпало быть часовым. Он из последних сил напряженно всматривался в ночную темноту, но в какой-то момент все же клюнул носом. Буквально на минутку, но этого хватило: просвистев в воздухе, нож Прошки вошел точно в грудь турецкого солдата, уже поднесшего свой ятаган к горлу Игната. В следующую секунду Прошка выстрелил в еще одного подползавшего диверсанта, остальных уже добивали вскочившие по тревоге солдаты.
— Молодец, Игнат, хорошо ты их приложил! — нарочито громко восторгался Прошка, чтобы ни у кого даже мысли не возникло, что его друг мог допустить оплошность.
А ведь и правда, радуются вокруг наши солдатики, значит, не соврал Прошка, скоро конец этой затянувшейся обороне. Может, даже на побывку домой позволят съездить. Хорошо бы.
— На побывку хочу! — вслух произнес свою мысль Игнат.
— А что, ты вполне заслужил. Как думаешь, может, и мне дадут, а? Здорово было бы, бо́льшую часть дороги могли бы вместе проехать. А уж ближе к родным краям разделились бы — ты к себе в Рязанскую губернию, а я к себе под Тулу… — стал мечтать Прошка.
Взрыв снаряда накрыл их волной земли и удушливого дыма.
— Вот же, а я даже не услышал, как летит… А ты? — ворчал Игнат, отряхиваясь от комков земли. — Ты слышал снаряд? — повернулся к Прошке.
Улыбка еще не сошла с лица друга, а серые глаза немного удивленно смотрели в небо. Игнат молча прикрыл их ладонью. И снял варежки с рук погибшего.
— Прости, Проша, тебе уже не надо, а мне пригодятся… Представляешь, а у меня опять ни царапины. Только в ушах звенит.
Вновь начался яростный обстрел из пушек. Турки словно хотели напоследок отомстить за несколько месяцев бесконечных и неудачных штурмов, в которых они положили тысячи своих солдат.
— Могут ведь и опять на штурм с расстройства пойти, с них станется… — с равнодушной злобой подумал Игнат, присев пониже в окоп. — Ничего, Прохор Тимофеевич, встретим, не впервой. Даже хорошо, если пойдут, за тебя надо поквитаться. А меня они не достанут, потому что я заговоренный!
Ворон раздраженно выхаживал вперед-назад по лесной тропинке в нескольких километрах от Шипки. Его возмущению не было предела.
— Нет, ты мне объясни, ты зачем там остался, когда спокойно мог уйти? Ты чего героя-то из себя строишь? Кому твои подвиги нужны? Твое дело — живым домой вернуться, а мое — за этим проследить. А как я прослежу, если даже приблизиться туда не могу, такая стрельба стоит постоянно, что все живое давно оттуда сбежало. Кроме вот таких, как ты, бестолковых. Ты в какое положение меня ставишь? Ты же меня низвел до роли простого наблюдателя, от которого ровным счетом ничего не зависит. Это меня-то, Ворона! Ну всё, разозлил ты меня всерьез, только вернись живым, ужо я тебе покажу!
Во второй половине ноября 1877 года боевые действия практически остановились. Большая часть турецких войск была отведена на зимние квартиры. При этом положение русских войск на Шипке сделалось крайне тяжелым: морозы и метели на вершинах гор были особенно чувствительны. Интенданты плохо позаботилось о снабжении войск. В подвозе продовольствия и фуража были перебои, а доставляемая пища остывала или вообще замерзала. Из-за трудностей с подвозом материалов, каменистой поверхности не удалось построить удобные землянки. Во время частых вьюг и метелей отказывали ружья. Крайне плохо обстояло дело и со снабжением обувью и обмундированием. Зимой войска нуждались в валенках и полушубках, но их доставили на Шипку с большим запозданием — только к весне. В итоге одежда промерзала до тела, образуя ледяную корку. Объяснялось это преимущественно требованиями «отцов-командиров», которые хотели, чтобы солдаты выглядели «щегольски», как в мирное время, поэтому отправили их на Шипку во франтоватой форме и легких сапогах.
Часть вторая. Байки от Саньки
«Если вспомнить детские годы тех, кто родился в 60-х — 80-х годах двадцатого века, то просто диву даешься: а как мы вообще выжили? То, что многие из нас испытали в детстве, сойдет за подготовку в космонавты».
Газета «Краснодарские Известия», 16 ноября 2021Глазами Ворона
Я все еще продолжал прокручивать в голове воспоминания о жизнях предыдущих поколений родов Колонка и Разбегая, когда подруга добавила сомнений:
— Не исключено, что в памяти предков смешалось то, что реально было, и то, что могло бы быть, но на самом деле является лишь плодом их фантазии… — Ворониха покачала головой. — Но то, чему сами были свидетелями, мы же с тобой все точно помним, ничего не придумываем.
— Пока вроде из ума не выжили. За свой век, которому являюсь свидетелем, могу ручаться — всё чистая правда.
А мы в интересное время живем. Сами люди особо не поменялись, как любили друг друга и рожали детей, так и продолжают. Как воевали, так и ищут новые средства взаимного истребления, причем весьма эффективно. Но с тех времен, когда жил один из моих древних предков, раненый вороненок, который и дал роду Разбегая своё обещание, и до того века, когда мы с Воронихой появились на свет, люди ездили на лошадях. А сейчас уже гляди-ка — в космос полетели. И вообще, куча всего в воздухе лишнего появилось: раньше только за хищными птицами нужно было следить, чтобы не попасться в их когти, а теперь что только ни летает. Технический прогресс, суеты стало гораздо больше. Но после того, как эти два рода — Колонки и Разбегаи — однажды соединились, нам куда проще стало следить за ними, а точнее — за ним. Потому что в ставшей единой большой семье появился Санька.
Василий и Клавдия
Тифлис[21], май 1936 года
— Ай, генацвале, ты чего, больно же! — кучерявый грузин поднимался с земли, прижимая рукой распухающее ухо, в которое несколько секунд назад смачно влетел кулак Василия.
Кулаки у Васи нехилые, недаром в юности работал молотобойцем в Сухиничах. А блондинка Клава привлекала к себе неотрывное внимание тифлисских мужчин с того самого момента, как Василия перевели в авиаполк, находящийся недалеко от грузинской столицы. В этот раз комплименты вышли за все допустимые рамки, и она решила пожаловаться мужу.
— Еще раз к моей жене пристанешь, будет еще больнее, понял? — летчик предпочитал решить проблему сразу, не желая вдаваться в тонкости душевных переживаний сына гор.
Клава и сама девушка горячая. Васю увела у подруги и с тех пор никаких подруг не заводила, ну их к лешему. Но времена-то были непростые, перед назначением в Тифлис пару лет в авиационной части под Житомиром они жили в бараке, где комнатушку пришлось делить с другой летчицей, отгородив от нее семейную постель простынкой.
— Поля, еще раз на моего Васю так посмотришь, я тебе все волосенки повыдергиваю, обещаю! Понятно говорю?
Под суровым взглядом подруги Поля чувствовала себя неуютно и спешила бочком покинуть поле боя.
Василий и правда производил впечатление, причем не только своей статью, но и степенностью и неторопливостью суждений.
— Волос длинный, ум короткий, — вот и все, что он обычно отвечал на укоры жены…
Ворошиловград[22], июль 1941 года
Отто Киттель проснулся в хорошем настроении. Ярко светило солнце, небо было чистое, что обещало хорошую и, что важно, безнаказанную охоту. Шел всего лишь второй месяц войны с Советами, а он со своим авиационным полком был уже под Ворошиловградом, победно преодолев не менее тысячи километров, оставляя после себя погибшие самолеты противника, подавляющее большинство из которых было уничтожено, еще не успев взлететь. Серьезная заявка на тот самый блицкриг, который им обещал фюрер, разве нет?
Отто потянулся, энергично вскочил с кровати, сделал зарядку, умылся и пошел на завтрак. Пора было браться за дело.
* * *Поезд с беженцами шел среди украинских полей на максимально возможной скорости, которая была весьма невысокой: старый паровоз выдавал, что мог, но к нему было прицеплено слишком много вагонов с женщинами и детьми, которых эвакуировали из прифронтовой полосы на восток.
— Эй, соня, просыпайся, сейчас завтракать будем! — позвала Клавдия своего семилетнего сына.
Только успели налить в кружки чай, как поезд начал резко тормозить, и по вагонам пронеслась команда: всем на выход, немец летит! Выбегали из вагонов уже под обстрелом.
Отто хорошо видел в прицел крупнокалиберного пулемета, как в панике разбегаются люди от вагонов, и что среди них много детей. От этого зрелища адреналин в его крови зашкаливал — вот это охота! Он раз за разом заходил на вираж, уже и сам не зная, что является его целью — сам эшелон или разбежавшиеся по полю люди, и в упоении жал на гашетку.
— Сынок, лежи тихо, умоляю тебя! — мать накрывала собой плачущего от страха ребенка, еле успев забежать в созревшую высокими желтыми стеблями пшеницу, поля которой простирались здесь до горизонта. Убирать ее в этом году было некогда, да и некому. Лежа на земле, Клавдия надеялась, что стебли надежно их прячут, но с «мессершмитта» все было прекрасно видно.
И все же судьба в тот день уберегла их. Увлекшийся охотой немецкий ас быстро расстрелял весь свой боезапас и, покружив, был вынужден с досадой ретироваться.
— Все, охотничек, долетался! Не зря я тебе всю ночь в стойку шасси грязь и камни запихивал… — на следующее утро ворон с удовольствием наблюдал, как Отто и его механик бегают вокруг «мессершмита», который при взлете вдруг взял и завалился на одно крыло. Отто при этом болезненно морщился и аккуратно баюкал поврежденную руку. — Жаль, не загорелся. Но ничего, дай срок!