– Ну, станем, – просит Сомов, – по звездам поглядим.
Он вылез из машины, размял ноги, потянулся с хрустом.
Ночь – сине-багрово-голубая – лежала над монгольской холмистой степью. Редкие порывы ветра несли в себе пьяные запахи полыни и одолень-травы.
– Во-он медведица, а рядом что это? Здесь Орион? А? – Сомов вдруг засмеялся чему-то, поглядев на злое лицо шофера.
Вдруг где-то неподалеку громыхнул выстрел. Второй, третий. Сомов быстро обернулся на выстрелы. Увидел в темноте, на фоне багрово-серого неба, высверки выстрелов. Четверо всадников преследовали одного, этим одним был Мунго: уже третий день он пробирался в Ургу, но и на этот раз неудача постигла его – она нарвался на заставу гаминов, которые держали все пути в Ургу под неослабным контролем.
Мунго подскакал к машине – конь в пене, сам он весь оскаленный, горячий с боя.
– Русские?
– Русские.
– Там гамины, отпугнем вместе!
Сомов, шофер и Мунго стреляют несколько раз в гаминов. Те, сделав круг возле машин, прокричав что-то свое, длинное и злое, скрылись в ночи.
Ехал караван машин дальше, а в первой машине возле Сомова сидел Мунго и показывал дорогу:
– Теперь влево и по Изумрудному ручью.
– Глаза у тебя как у филина.
Сомов несколько раз задерживался взглядом на сережке, которая болталась в ухе монгольского провожатого.
– Направо сворачивайте.
– Что это за сережка такая занятная?
– Таких только две в Монголии. Сам из граната сделал. Одна у моей невесты, другая у меня.
– А где невеста?
– Гамины в Ургу угнали. А пройти не могу: кругом кордоны. То Унгерна, то гаминов – черт вас всех забери. Стой! Здесь прямо, версты три: там Унгерн.
– Тебя как зовут?
– Мунго.
Сомов достал блокнот и записал что-то – четким, крупным почерком.
– Это пропуск. Русские кордоны вас пропустят всюду. Я написал, что вы – мой проводник. Держите.
Мунго спрятал записку за отворот шапки и, не сказав ни слова, вылез из кабины, свистнул коня, который шел следом, и скрылся в ночи – будто и не было его.
СТАВКА УНГЕРНА НА ГОРЕ. Внизу палатки войск, обозы, кухни. Сомов спрашивает казака, попавшегося ему навстречу:
– Где барон?
Казак оборачивается, кивает глазами на большую юрту. Сомов входит туда.
Остановившись на пороге, видит Унгерна – в исподней рубахе, выпущенной поверх галифе. Тот склонился над картой, вычерчивает что-то циркулем.
– Полковник Генерального штаба Сомов прибыл к вам из координационного парижского центра.
Унгерн вскинул голову, оглядел Сомова и сказал:
– А на кой вы мне здесь ляд, любезнейший?
– Простите?
– Я говорю: какого черта вы сюда приехали? Я ненавижу все связанное с Европой. Милюкову ручки жмут, Савинкова-цареубийцу лобызают. Нет белого цвета, остался один желтый, на него и надежда.
– Генерал, я прибыл только для того, чтобы координировать план общего выступления.
– А мне на ваш план плевать. У меня свой.
– Отличный от того, который мы готовили в Париже?
– Отличный, батенька, отличный.
– Что мне передать в Париж?
– Послушайте, Сомов, в человеках я чту только одно – наличие у них детскости, пусть анфан тэррибль, только бы анфан. Так вот, детишки наиболее распространенным жестом своим считают фигу.
И Унгерн показал Сомову кукиш.
– Генерал, вы прикажете мне вернуться в Париж?
– А это как хотите. – И Унгерн крикнул: – Доктора мне!
Пошел за ширму. Скрипнула кровать. Бросил на ширму рубаху, галифе.
В юрту вошел доктор. Унгерн из-за ширмы сказал:
– Знакомьтесь, Сомов. Доктор Баурих.
Доктор и Сомов обменялись рукопожатием. Доктор с саквояжем зашел за ширму, и оттуда раздался громкий шепот Унгерна:
– В левую колите, в левую.
В юрту вбежал казак:
– Ваше превосходительство, от Ванданева гонец. Семь кордонов хунхузов прошли, сегодня ночью будут воровать императора ихнего.
– Где они стоят? – спросил Унгерн из-за ширмы.