Папа-на-шкафу

© Ю. С. Капустян, 2026

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

Олино тело окаменело, стало чужим, вросло в полосатый матрас с пружинами, натянулось и беззвучно стонет, бьется, но не может сдвинуться с места. Взгляд метнулся к ручке двери, к шкафу, но не на него, не поднимется – нет-нет-нет. Слишком уж страшненько. Оля знает, что на шкафу сидит папа. Папа умер, когда ей исполнилось три с хвостиком. А теперь он приходит с кладбища, будит вот так по ночам, сидит на шкафу и пугает. Папочка разинул свою черную-дырку-вместо-лица – беззубый ледяной рот, голодный портал, соединяющий мир живых и мир мертвых. Он растопырился на шкафу, как несуразная кукла, и смотрит, смотрит, смотрит. Пиявкой прожрал старую штукатурку. Просочился. Всверлился из мира кошмаров. Его не должно здесь быть. Хищнопалый. Холодный и злой. Смотрит и ждет, а ей и не вздрогнуть. Он почти ее задушил одним лишь присутствием. А бабушка предупреждала!

1

– Олечка, детка, послушай…

Бабушка Света поставила перед Олей чашку горячего чая.

– Мне как-то приснилась теть Катя, царствие ей небесное, стояла она, значит, передо мной – вся мертвая, серая, с длинными черными волосами и в белой сорочке, мокрой по пояс. Это все потому, что она вутопленница!

Оля представляла живую бабушку и мертвую тетю Катю на арене цирка. Тетя Катя синюшняя, в предлинном грязно-белом платье, громко хрустит суставами шеи. Бабушка Света бодро разминается, прыгает на месте и крестится, приговаривая: «Боже упаси, Боже упаси». Вдруг тетя Катя утробно клокочет, как издыхающий кит, а потом булькает своими мертвыми внутренностями и показательно ломает стул – надвое, легким движением рук. И обломки швыряет трибунам. Зрители свистят, хлопают еще громче.

Бабушка Света шинкует капусту и лук.

– Стоит она, значит, трясется вся и говорит: Света-а-ачка-а… Холодно мне здесь.

Прямо над мертвой теть Катей вырастает белая туча – милая, но только с виду. Взаправду туча кусачая – она пышет холодом и хватает и без того ледяную теть Катю за ее мертвые лодыжки. Теть Катя дрожит. Ее движенья замедленны.

– Я говорю ей: Катя, голубушка, а от меня ты чего хочешь? Уж не по мою ли ты душу пришла?

Бабушка на арене подтягивает свои красные спортивные трусы, бодро хрустит суставами, наотмашь крестится и получает мертвым кулаком теть Кати прямо во вставную челюсть. Челюсть эта картинно летит над ареной, как взбесившаяся комета, и описывает косую дугу. Тетя Катя нависает над бабушкой Светой, ее черные волосы спутались и парят единым и жутким комом. Зрители заунывно гудят: У-у-у-у-у. Туча загорается всполохом молнии, глухо грохочет, снега становится еще больше – идет что-то типа мини-метели.

– А она мне: Све-е-ет, а Све-е-ет, а помнишь мои сапоги любимые? С бляшкой. Принеси-ка мне их, а то лежать совсем холо-о-одно… – Бабушка Света изображает призрачный вой, одновременно пробует суп на соль и причмокивает. – А то ноги дубеют. Ну и я потом пошукала эти ейные сапоги. Сперва думала, уже все – пропали.

Оля представила: бабушку Свету уже замело снегом до самой макушки. А мертвые теть-Катины ноги покрылись толстой ледяной коркой – так она стала похожа на неуклюжую слониху. Кажется, это конец.

– Но потом в сарае, под тряпками, в пакетах нашлись. И их снесла на кладбище, а через девять дней мне снова теть Катя пришла во сне, но теперь румяная, теплая, встала она из гроба – в волосах ленты цветные, сорочка с вышивкой, в сапогах начищенных. И говорит: «Спасибо тебе, Светлана, в этом сезоне будет хороший урожай огурцов, и если Савельев придет денег занять, то ты ему не давай, он человек нечестный…»

Вдруг кто-то из толпы закидывает на арену пару красных сапог с красивыми бляшками. Сапоги эти оживают и бегут несколько кругов трусцой. А потом самонапяливаются на ноги к бабушке Свете. Она вскакивает подвижно, как кошка, и пытается прорваться к обмерзшей теть Кате сквозь уже мега-метель. Рывок! У нее получается! Бабушка Света ловко снимает сапоги и прикапывает их в ближайший к теть Кате сугроб. И плачет, копает, и слезы из глаз размером с садовую сливу. Бабушка закапывает сапоги и плачет, плачет и закапывает сапоги, будто бы в трансе. Мертвая теть Катя волшебно преображается – волосы ее распутываются и сами собой заплетаются в претолстую косу с цветастыми лентами, ледяные корки на ее слоновьих ногах рассыпаются в черепки. Аплодисменты! Трибуны победно воют. Туча схлопывается со свистом. Сугробы тают – смываются горячей слезной рекой. Под тем из них, куда были прикопаны сапоги, – пусто. Ничего не осталось. По всей арене вьется проворная огуречная лоза и обильно плодоносит в движении – уже взвилась до самого купола цирка. Все трибуны, зрителей, арену и вообще все вокруг засыпает тоннами хорошеньких пальчиков-огурцов! Олина бабушка ликует и молится. Зрители скандируют: «Савельев – нечестный человек! Савельев – человек нечестный!» По мертвой щеке катится слеза, живой нос звонко шмыгает – старушки обнимаются, вместе плачут. И наконец, мертвая тетя Катя тает в воздухе, оставив за собой шлейф синеватого блеска, как настоящая фея.

Бабушка Света буднично режет кирпичик хлеба к обеду.

– Ты знаешь, Олечка, если к тебе придет кто-то мертвенький…

– Например, папа?

– Ну, может быть.

Воображаемый Олей цирк затянуло серым. Зрители встревоженно ахают, шепчутся, кто-то уходит. Арена меняется до неузнаваемости. В самом ее центре разверзлась бездонная черная дырка – там же, где пару минут назад плодоносили огурцы и мертвая теть Катя чуть не задубела от холода. Нет больше никаких огурцов. Только голодная пустота. А из дыры, цепляясь ржавыми крюками, пробирается Олин папа. Он похож на разъяренное, опасное насекомое. Точным прыжком он прорвался на сцену, всосал цепи вместе с крюками в свою воронку-вместо-лица, сожрал их и теперь хищно осматривается…

Оля вздрагивает:

– Ой…

– Да не бойси! Мертвые обычно не хотят нам плохого сделать. Даже твой папочка. – Бабушка беспечно мешает суп и напевает.

– Угу. – Оля уставилась в остывшую чашку чая.

– Ты это, если кто-то придет, то ты во сне перекрестись. Помнишь хоть, как надо креститься? Ну, как я тебя учила, покажи, не ленись.

Конечно же помнит, ведь она такая хорошая, благодарная ученица. Оля послушно собирает пальцы в «святой бутончик» – большой, указательный, средний, все месте. Как будто собралась приправить заколдованным перцем тарелку улиток, сваренных в масле. Говорят, что кто-то ест эту гадость, буэ! Бутончик из Олиных пальцев бегло касается лба, прыгает к пупку, к правому плечу и к левому плечу. Так трижды. Интересно, а улитки попадают на небеса? Оля заслужила награду – бабушка дает ей застарелую вафлю и продолжает учить.

– И значит, перекрестись там, встань так уве-рен-но. – Бабушка демонстративно расставила ноги пошире. – И спроси, что мертвому нужно. Но они обычно сами болтают. А ты слушай и запоминай. И потом делай, что просят.

– Ба, а значит, папа может прийти?

– Может, деточка.

– Ясно… – Оля сунула вафлю в карман – чуть позже скормит муравьям в огороде. – А к тебе, э-э… он когда-нибудь приходил?

– Ой, да куда там, придет он, конечно! Ни живой ни мертвый не приходил никогда – не дозовесси! Говорю ему было… Олежа, принеси воды рассаду полить. А я что? Хрупкая пожилая женщина! Одна на себе весь дом! А он мне знаешь чего? Мм? Говорит, не нер-вни-чай-те, МНЕ говорит! Я читал, говорит, что полив лучше производить на закате! Расслабьтесь, Светлана Степановна! Не пе-ре-жи-ва-й-те!

Бабушка нервно стучит ложкой по кружке, ди-ди-ди, ди-ди-ди, дилинь-цзыыыы, как заведенная кукла. По ее шее ползут красные пятна. Она растирает их и все дзынькает ложкой. Бабушкина рука, похожа на вздувшуюся венами карту с темными пятнами стран, горами-родинками, складками кожи – дорогами. Оля отправляется в воображаемое путешествие – ей скучно слушать одно и то же по кругу. Она и с первых десяти раз все прекрасно запомнила про полив. Оля хочет думать о чем-то приятном – про кошек, мороженое или Деда Мороза, но все время соскакивает.

«Ди-ди-ди, дилинь-дилинь!»

Вообще, о папе не принято говорить. Оля знает о нем совсем немножечко – умер, когда она была еще маленькой, много читал, сидел с мамой за одной партой, влюбился, служил в армии, родилась Оля, а потом он просто вышел из дома и не вернулся к ним – умер. То делал, того не делал, убился, рассуждал про полив, но ничего не полил. Как говорит бабушка Света, был непутевым. Все этот его характер. Однажды бабушка рассказала, что Оле не повезло и ей достался папин характер. Поэтому Оле надо стараться быть хорошей, потому что кровь не водица – это серьезно и навсегда. И что она уже в ней, эта кровь, – внутри Оли. В каждой клеточке и ноготочке, даже в том, как она морщит нос или чешет ногу.

А мама вот как-то сразу грустнела и уходила от папиной темы. Один раз она даже заплакала, хотя Оля всего лишь спросила, как отправить папе открытку ко Дню всех защитников. Пол-урока Оля считала ворон – ведь нет у нее никаких защитников, но потом была отругана классной. Лариса Андреевна тогда объяснила, что рисовать ей все равно надо, потому что, ну, так положено, и что папа эту открытку как-то все-таки прочитает, хоть его в мире и нет. Оля тогда не все поняла. Точнее, вообще ничего. Вот и спросила. Ма, а куда, если что, отправить открытку для папы? А как папа прочитает эту открытку? Он же ее прочитает? Мне в школе сказали! А мама как давай плакать. В другой раз мама случайно вдруг рассказала, что познакомилась с папой в школе, но тут ничего интересного. Еще пару раз говорила, что папа был хорошим человеком. Но говорила она так грустно и тихо, что в ее слова просто невозможно было поверить. Поэтому Оля маме не верила. В общем, мама в вопросах папы чаще молчала, и Оля уже и не спрашивала.

В доме у бабушки Зои – папиной мамы папа тоже был под запретом. Тут не было его фотографий, открыток, рисунков, хоть каких-нибудь напоминаний. А говорить о папе бабушка Зоя совсем не хотела – она делала вид, что не слышит вопроса, или говорила о чем-то своем, или мыла полы. Оля догадывалась, что раз дело дошло до полов, то бабушке очень грустно. Например, когда Оля грустит, бабушка гонит Олину грусть делами, особенно – поломойством. Говорит, помоешь полы, и душа в тонусе, и глаза сухие. А если полы уже вымыты, то шторы можно погладить, или за хлебом сбегать, или тяпкой потяпать, или двор подмести, или в сарае прибраться, а там уже и полы можно перемывать. Полы в доме у бабушки Зои всегда-превсегда были вымыты начисто. Она говорила, что с них можно есть, как с тарелки. И кажется, никогда не грустила. Вот у Оли так не очень срабатывало – она была как бы мушкой, а грусть – липкой лентой, Оле надо было немножечко вляпаться в грусть, чтоб вляпаться уже насовсем. Поэтому Оля очень часто мыла полы. Ну и в магазин бегала и все остальное тоже, но если по-честному, то от деланья дел Олина грусть совсем никуда не девалась и даже наоборот – пускала новые усики и только крепче врастала в Олин хребет. Но бабушка говорила, что терпенье и труд все перетрут, а грусть же тоже считается «всем»? Выходит, что так. Значит, надо побольше стараться. У бабушки же вот срабатывает.

Как-то Оля решилась призвать даму пик – она рисовала на зеркале в ванной лесенку, шептала заговор, долго смотрела на свое отраженье, но ничего не вышло. Оля чуть-чуть расстроилась и поэтому мыла полы, терла насухо свежевымытую посуду, потом чуть-чуть погуляла с Полинкой, забегалась, вымылась, мультики перед сном – и о даме совсем забыла. Но этой же ночью, проснувшись от жажды, Оля услышала что-то престранное по пути в кухню – глухие завывания из ванной комнаты. Дама! Дама пришла! Жуть какая! Оля хотела бежать, но не могла бежать, хотела молиться, но не могла молиться – одеревенела совсем. И пока стояла вот так, приросшая, расслышала, что дама-из-ванной не то чтобы воет, а кажется, плачет. Оле стало чуточку жаль даму-из-ванной, хотя девочки говорили, что дама может сожрать сердце или того хуже – утащить с собой в зазеркалье. Войти к даме или хотя бы ей что-то сказать было слишком престрашно, и, пока Оля решалась, она расслышала в вое за дверью: «О-олежик, О-олеж, сы-ыно-ок». Оля мигнула. Что это плачет бабушка Зоя, она поняла далеко не сразу – проще было поверить в даму. Оля не могла оторваться от слушанья. Сколько она вот так простояла? Пятки совсем замерзли. Бабушка вдруг притихла, потом завозилась, скрипнула ручка двери. Чуть не застуканная, Оля спряталась в вешалку с зимней одеждой и замерла. Прикинулась пальто в клетку. Бабушка долго возилась со свечкой – та постоянно гасла. Бабушка чиркала спичками, и прихожая озарялась яркими вспышками. Оля рассматривала заплаканные бабушкины глаза. И толстую каплю, скользнувшую из бабушкиного носа, сорвавшуюся во тьму. Бабушка двигалась неуклюже, не так, как всегда. Оля не сразу поняла почему, а потом заметила: бабушка пыталась зажечь свечу, не выпуская из-под мышки толстую папку, перемотанную красной бечевкой.

Всеми своими жидкими ночными косичками, подколенными ямочками, заусенцами и блинами зрачков Оля чувствовала – в этой папке спрятан какой-то чудом уцелевший папин фрагмент. Или секрет. Кусочек души? Стопка любовных писем? Баб Зоя вдруг оступилась и навалилась на стойку с одеждой, вжав внучку в стенку шкафа всем телом. Но обошлось, не заметила Олю. Свечка снова погасла, бабушка не стала ее зажигать, немного поохала и ушла. Оля же пряталась под толщей пальто и курток, пока не досчитала до двух тысяч с хвостиком. И только потом беззвучно прошмыгнула в свою комнату, нырнула в прохладные одеяла, но так и не заснула аж до рассвета. Она точно знала, что где-то в доме у бабушки Зои есть какой-то особый папин тайник, и гадала, где он.

Дилинь-дилинь! Дилинь-ди-ди-ди! Бабушка Света все раздраженней мешает остывший чай.

– Ба, а можно мне тоже чай?

Лучшим способом вывести бабушку из раздражения были вопросы кормления – она уже зазвенела блюдцами.

– А, кхм… ба, мертвые приходят когда захотят?

– В смысле, деточка?

– Ну, теть Катя тебя как-то предупредила? Может, звонила заранее?

– Не звонила, моя золотая.

– Ясно.

– Но чаще всего они приходят… – Банка с абрикосовым вареньем никак не открывается, прыгает в бабушкиных руках. – В ночь… Да будь ты неладна!

Осознав возможность папиного визита, Оля прокручивает в голове варианты: в ночь перед Рождеством! Первого сентября! Второго вторника месяца! Именин Святослава Ивановича! Сбора урожая черешни! После дождичка в четверг!

Олины глаза стали похожи на гигантские влажные пуговицы.

– В ночь перед… – Бабушкины щеки раздулись и покраснели.

Субботой! Рыбалкой! Масленицей! Простудой! Хорошим урожаем капусты! Фестивалем народной песни! Поездкой на море! Ангиной! Контрольной по математике!

– В ночь перед днем рождения, фух… – Крышка банки наконец поддалась и щелкнула, бабушка крякнула, засахаренные абрикосы лениво поплыли в блюдце.

– Моим, бабушка?

– Своим, деточка.

– Твоим?!

– Типун тебе на язык! Перед днем рождения усопшего. В этот день мертвый может, скажем, попросить у живого подарок.

– Ба, а когда день рождения у папы?

– ПЧХА! – того марта. Охх…

Бабушка Света смачно высморкалась в салфетку. Оля ее не то чтобы расслышала, но и не переспросила, только сильнее вжалась в диван. Любой ответ будет страшным – сегодня второе марта. Завтра третье. Послезавтра… Что-то холодное уронилось за Олин шиворот, мураши по спине. Она оглянулась, а сзади ничего не было.

Папа ведь уже приходил – выглядывал из кадки летнего душа, пытался схватить мертвецкой рукой из-под кровати, караулил Олю, затаившись в платяном шкафу. И он не говорил ни-че-го. Никогда. Только булькал, скалился и трещал. Это какой у него должен быть жуткий голос, если он вдруг заговорит? Но в этот раз все будет совсем по-другому – Оля чувствует, что папа придет.

Просто перекреститься и спросить его, что нужно сделать. Всего-то перекреститься и выслушать папину просьбу, подумаешь? Перед сном Оля по кругу пугала и успокаивала себя. Обнимала себя за плечи. Баюкала. Куталась в толстый кокон-из-одеяла и представляла себя упитанной гусеницей. Может быть, папе скучно и он попросит принести ему книгу на кладбище? Чесала пятку. Стянула носки и скинула вниз – в подкроватную бездну к чудищам. Двухвостая анаконда Звездочка легко подцепила их и натянула носки на оба своих хвоста. А вдруг папа попросит рассказать ему таблицу умножения? Утробно загудел холодильник. Оля тихонечко ойкнула и перевернулась на правый бок. Ей жарко. Тесно. Она сонно моргает, разворачивается. Медленно стынет в поту и заворачивается обратно в кокон. Или вдруг он попросит ее полюбить есть вареную морковку? Фу! Или… Оля уже превратилась в бабочку? Подушка колется перьями, как ни крутись. Оля переворачивает ее холодной стороной к любимому-для-сна-уху. Сопит. Вертится. Пялится в точку перед собой. И вдруг проваливается – оказывается не здесь-и-не-там-а-по-ту-сторону. Оставляет свой дом где-то далеко-далеко – понимает, что падает с бесконечной лестницы. Хватается за ступени, но они рассыпаются – хрупкие, как скорлупки. Оля бьется боками о твердое нечто. Царапает руки. Рвет свои красные рейтузы для сна с застиранным Микки-Маусом. Перед глазами мигает и крутится безумный калейдоскоп. А сверху над лестницей и над сценой падения разинулась черная бездна, прямо как в Олином цирке. Девочка то будто бы видит себя со стороны – маленькую, жалкую, пыльную, то снова влетает в собственное Олино тело и жмурится, чтобы закончить этот кошмар, вырваться из него. И этим зажмуриванием нечаянно переключает камеру сна снова и снова. Прыгает то туда, то сюда! Хватит! Девочка затыкает уши, слышит, как что-то скребется под черепом. Оля? Сверху грохочет. Папа? Папа! Девочка бьется о что-то твердое, хватает руками воздух, тянется к темной дыре. Помоги! Забери меня! Даже если будет щекотно! Снова стукнулась о что-то и отлетела вбок. Разодрала спину до ребер, кожа лохмотьями. Папа, пожалуйста! Из воронки снова грохочет, гром смеется над девочкой: не-пришел-не-пришел-не-пришел-и-нет-его-здесь-как-всегда-и-не-было-и-не-будет-здесь-и-нигде-не-будет-его.

Его не было под кроватью. Его не было в бачке унитаза, в пачке макарон, в грязном белье, в кошачьей лежанке, в почтовом ящике, в сумке с пакетами, в коробке с карандашами, в остывших домашних тапочках. Нигде. Он не пришел к ней.

Анимированная заставка. Черно-белое фото, на нем обнимаются безымянные люди. Красным курсивом поверх – название передачи «Ищу тебя». Звучит мелодия «Опустела без тебя земля». В кадре общий план студии ТВ-шоу – фон из экранов черно-белых телевизоров. На экранах пейзажи городов России: Пермь, Чита, Воронеж, Иркутск. Ведущая в центре кадра в ярко-красном брючном костюме, с круто налакированной челкой, улыбается и начинает эфир:

– Здравствуйте! В эфире программа «Ищу тебя»! Я очень рада снова встретиться с вами. В нашей студии работает многоканальный телефон, его номер вы видите на экране. Мы в прямом эфире, и, если мы ищем именно вас или вы можете помочь в поиске, звоните!

Ведущая подходит к зрителям на трибуне и передает микрофон пожилой женщине с крутыми плечами и задорным хохолком.

– Я Лебедева Изабелла, ищу юношескую нержавеющую любовь – Астахова Александра Михайловича! Красивого донского казака! Пожалуйста, если он меня слышит, пусть вспомнит нашу родную Волочаевскую улицу! Я всю жизнь тебя ищу и до смерти любила, люблю и буду любить! А раз увидеть, так и помереть можно!

– Ну зачем же умирать? – улыбнулась ведущая и подмигнула в камеру. – А вы, Александр Михайлович, если слышите нас, то обязательно выходите на связь! А вы кого ищете?

Ведущая передает микрофон пожилой даме в очках в роговой оправе, из-за линз ее глаза кажутся неестественно маленькими.

– А я ищу любимого друга, с которым мы занимались в спортивном обществе ДСО «Труд», он был гребец на каноэ. Он прекрасный человек, и я его обидела. И мне очень хочется, чтобы у него все было хорошо. – Женщина невпопад хохотнула.

– Это тоже была любовь?

– Да, с моей стороны была любовь. А с его… а он не успел объясниться.

– Ну, вы думаете, что он вас любил?

– Ну, в общем, по поведению все было, да.

– Мы еще поговорим с вами. – Ведущая возвращается в центр студии – к красным креслам, расположенным друг против друга.

– Хорошо начинать программу с любви. – Улыбается. – Эта история тоже о ней: пятьдесят два года назад в Волгограде встретились шестнадцатилетняя школьница и курсант Суворовского училища. Первая любовь. Первая разлука. Первая и последняя – больше они не виделись. Я приглашаю Лангину Ивановну Подгаецкую, героиню этого романа, к нам в студию.

Звучит мелодия «Опустела без тебя земля». В студию входит старушка с аристократической дулькой на голове. На ней нарядное темно-синее платье, белые чулки, начищенные туфли. Она выглядит немного потерянной, но в глазах ее светится надежда. Белые пряди выбились из прически, руки чуть заметно дрожат.

– Лангина Ивановна, расскажите нам вашу историю любви. Что ж сразу плакать-то? Мы про любовь, а вы плакать! – Ведущая поддерживает Лангину за локоть и усаживает ее в кресло. Лангина оглядывается и промокает глаза платком. Ведущая садится напротив нее. – Ну, как вы с ним познакомились?

– Случайно… Я ехала в электричке, мы тогда ездили собирать цветы за город. Красивая, молодая, с целой охапкой цветов. И на станции уже в тамбуре поскользнулась и как упаду! Вся измаралась, как черт-те что…

– Да что вы говорите?!

– Тут Женя меня и поймал в самый последний момент, представляете? Такой весь он был, в форме… А я, получается, прям в руки его… – Лангина говорит все тише и медленнее.

– Как романтично!

– Да уж… А на станции его уже ждали друзья из училища, и все четверо вызвались меня проводить, представляете?

– Вы имели успех! – Ведущая улыбается гостье.

– Но мне так стыдно, так стыдно… Представляете? Вся в этой грязи, он тоже весь в этой грязи! Стыдно-то стыдно, но я согласилась… Хорошие были ребята. – Лангина краснеет. – Но… все равно… И я, э… повела их к чужому дому, чтобы они, ну, понимаете? Не поняли моего адресу, уж очень мне было стыдно за грязь… Понимаете? Я тогда вошла в чужой подъезд, сидела там, пока все уйдут, и к себе бегом.

– Так и как же вы снова встретились?

– А он меня потом уже за руку у самого моего подъезда поймал, говорит, зачем соврала мне, Лангина? А я давай плакать! Так стыдно было! И сейчас тоже стыдно… Во всем я ему созналась, как смогла… Объяснилась, он подобрел как-то ко мне, все понял, мы назначили встречу. Словом, больше я Женю никогда не обманывала!

– Это как же он вас тогда отыскал?

– Сразу я не спросила, думаю, из-за нервов. Но он говорил потом, как будто бы я роняла свой букет и он нашел меня по цветочному следу, хо-хо. Но я думаю, что он просто хотел познакомиться, вот и подождал меня и сопроводил… – Лангина совсем раскраснелась.

– Получается, что теперь вы ищете Евгения Викторовича! Кто знает, может быть, он прямо сейчас смотрит нашу программу? – Средний план на ведущую, в ее руках фотография юноши в форме суворовца. Он выглядит сонным. – Посмотрите на этого человека, Евгения Викторовича Абрамова, – первую любовь Лангины Ивановны. Дорогие телезрители, если вы знаете Евгения Викторовича или располагаете информацией о нем, звоните к нам в эфир! – Общий план на ведущую и Лангину в креслах. – Что же было дальше, Лангина Ивановна?

– Мы ходили, много гуляли. В парк, на реку, они с товарищами из училища приходили к нам в школу на танцы, в кафе вместе ходили, и в гости, еще он очень любил голубцы мои и заливное тоже любил, мы были на даче, и там сделали качели, и качались летом…

Лангина впервые улыбается за время эфира. Ведущая терпеливо кивает рассказу гостьи.

– Скажите… И как же все это кончилось? – (Лангина Ивановна запинается. Ее руки дрожат.) – Вы расстались?

– Технически нет… – Лангина Ивановна поправляет локон, выбившийся из прически. – То есть мы и не ссорились даже. Общались, все как всегда, а потом он говорит мне, что поедет в Ростов к родственникам, с собой звал, я постеснялась, а он поехал. Потом вернулся, забрал документы из училища, говорит, что дом на родителях, что надо помогать, что вернется и восстановится позже, а я чтобы училась, и… В общем, мы все очень удивились тогда. Так и простились, да. Были письма, но очень сложно все это на расстоянии. Хоть и писал, что приедет потом. И что любит, но дел невпроворот, хлопоты, что он не может оставить, а потом… Как-то оборвалось. Вот и ищу сейчас эту ниточку…

– Не расстраивайтесь, пожалуйста. – Ведущая гладит Лангину по дрожащей руке. – В нашей программе случаются чудеса!