Город надежды

Вот только мысли отставали… Язык опережал их, и Вика успевала ляпнуть глупость прежде, чем понимала, что это глупость. Нет, она понимала в конце концов, но всегда с опозданием.

– А куда тебе спешить? – вступался за нее Илья перед ней же. – У тебя чудовищно длинная линия жизни.

Виктория догадывалась, что в такие минуты он больше думал о своей линии жизни, которая на правой руке прерывалась в самой середине, а дальше продолжалась неясным штрихом. Вика уверяла: это ничего не значит, надо просто бережнее относиться к себе. Но ей самой от этих разговоров становилось так страшно, что у нее кривились губы, и тогда Илья начинал хохотать.

«Я просто заражусь от тебя и стану полным идиотом, дауненок ты холеричный», – однажды сказал он, и Виктория впервые обиделась по-настоящему, ведь она и сама считала свои умственные способности ниже средних. Правда, в бухгалтерии, где она работала уже тринадцать лет, неповоротливость ее мозга принимали за обстоятельность и ценили как серьезного, надежного работника. Тем не менее она была не настолько глупа, чтобы не удивляться этому.

Если бы не столь неприятное обстоятельство, Виктория считала бы себя вполне счастливой женщиной. Илья капризничал и показывал характер так редко, что она недоумевала, откуда взялось убеждение, будто трудно жить с людьми, занимающимися творчеством. Ее раздражало одно: их жизнь была просто переполнена какими-то типами, которые являлись к ним домой и наперебой расхваливали Илью, а он так и расцветал, как жадное до влаги растение.

Памятуя о том, что одним добрым словом сыт не будешь, однажды Вика тайком намекнула гостям: их любимец все чаще сидит на одной картошке. С тех пор без гостинцев к ним никто не являлся, и стало ясно: эти ребята как-то связаны между собой. Словно у Ильи существовала некая тайная семья, которая поддерживала и подкармливала его. И порой Вика начинала побаиваться, как бы его не утянули совсем.

Илья радовался подаркам, как ребенок, и после ухода очередных визитеров еще долго восклицал:

– Слушай, какие ребята! Я готов петь для них даром, ей-богу! Лишь бы они находили для меня такие слова.

Вика ловко вставляла:

– И кусочек сала.

Усмехнувшись, он соглашался и звал детей угоститься.

В памяти Вики их гости давно перетасовались так, что стали единым зрительным залом, к которому обращался ее муж. Его-то она видела ясно, какой бы давности эпизод ни вспоминала. На лицо Ильи она могла смотреть часами, хотя оно было перед ней уже двадцать лет. Он знал об этом и берег жену как прочный стерженек своей жизни.

Только вот теперь эта самая жизнь сама ухитрилась соскользнуть и зависла в пустоте.

Прежде чем нажать кнопку звонка, Илья собрался и несколько раз улыбнулся, чтобы губы не подвели, когда он предстанет перед женой. Он готовился к встрече с ней, как клоун к выходу на манеж: «А вот и я!» И еще не ступив на порог, уже мечтал о той минуте, когда выберется отсюда и ладонью сотрет с лица грим.

Защелкал замок. Илья поспешно натянул улыбку.

– А вот…

Он осекся, увидев за Викиным плечом чужую женщину, лицо которой в полумраке прихожей казалось неправдоподобно бледным.

– Здравствуй, моя госпожа, – машинально произнес он обычное приветствие и коснулся губами теплой щеки. Ему казалось, будто кожа на лице жены с каждым годом натягивается все туже.

– К тебе пришли, – сказала Виктория тем знакомым тоном, каким обычно давала ему понять, что этот посетитель ей неприятен.

Гостья неуверенно улыбнулась, и в то же мгновение что-то сместилось в сознании Ильи, как бывает чаще всего в детстве, когда мы словно проваливаемся во временную дыру и переживаем нечто уже пережитое раньше. И потрясает при этом не совпадение видимых деталей, а точный повтор ощущений, которые уже испытывал в подобной ситуации.

Илья не сталкивался с подобным с юности… По спине у него пробежал холодок, а сердце испуганно екнуло. Он определенно никогда не встречал женщину, лицо которой запоминалось, хотя она и не была красива. В его тонкости было нечто болезненное, и вместе с тем на нем успокаивался взгляд. Каждая черта в отдельности была невыразительна: небольшие серые глаза, неяркие губы, острый маленький нос. Но вместе они складывались в магическую картинку, которую высвечивала улыбка. Ее-то он и узнал…

Выбираясь из теплого тумана, он в замешательстве разглядывал ее поверх Викиной головы. Никто из гостей не встречал Илью у порога. Они покорно сидели в маленькой гостиной, и у него было время выспросить у жены, чего ждать на этот раз.

– Здравствуйте, Илья Андреевич, – на последний слог ей не хватило дыхания.

– Слушайте, только без «Андреевича»! – взмолился он, уже совсем очнувшись. – Вас как зовут?

– Ася, – произнесла она почти шепотом.

– Боже ты мой! – Илья становился себе все противнее, но маска клоуна уже прилипла к лицу. – Ваша мама так любит Тургенева?

Ася засмеялась, и его опять качнуло во времени. Этот смех Илья помнил.

– Да не особенно, она без ума от Цветаевой. Мое полное имя – Анастасия. А сестру зовут…

Илья не дал ей договорить:

– Ну понятно. Чудные люди бывают, ей-богу! Может, кто-нибудь из моих поклонниц назовет сына Ильей? Да проходите же вы! Садитесь, прыгайте, бегайте! Делайте что угодно. У нас все можно.

– А я рисовой каши сварила, – неожиданно сказала Вика.

Он даже не сразу понял, о чем она.

– Что?

– Каши…

В черных глазах мелькнула растерянность: она уже догадалась, что встряла некстати. Илья смотрел в знакомые до последней красной прожилки глаза и явственно ощущал, как в голове у него растекается горячее месиво – густая рисовая каша.

– Я сейчас, – ни на кого не взглянув, он ушел в ванную.

Закрыв дверь на шпингалет, Илья пустил воду и, забравшись на бортик ванны, достал из самого верхнего шкафчика початую бутылку водки. Балансируя на узком поребрике, он открыл ее и сделал несколько глотков прямо из горлышка. Потом продохнул и отпил еще.

«Я становлюсь алкоголиком», – подумал он с безразличием и убрал бутылку. Это не было открытием и не имело большого значения, ведь хуже того, что с ним уже произошло, ничего не могло случиться. Илья закрутил кран, потом снова пустил воду и сполоснул руки. Вспомнив, что в гостиной дожидаются, он так и скривился от досады: «Зачем явилась? Зачем они еще ходят ко мне? Я же не могу больше говорить. Писать не могу. Петь. Думать. Я просто умер. Неужели никто этого не видит?»

Посмотрев в зеркало, Илья пригладил обеими руками чуть волнистые каштановые волосы и показал своему отражению язык.

– Ну давай! – шепнул он. – А вот и я! Дубль второй. Теперь у тебя получится, ей-богу!

Распахнув дверь ванной так, что она ударилась о стену, Илья вылетел в коридорчик и заорал на весь дом:

– Хочу каши! Да здравствует рисовая каша! Вечная и неизменная, как Вселенная. Если что и поглотит нас всех заживо, так это рисовая каша.

Вика выскочила к нему и зашипела – не только голосом, но и глазами, и руками:

– Там же…

– А я не приглашал! – прошипел он в ответ и ткнулся носом ей в щеку. – Сейчас я отобью им охоту шляться сюда!

– Ты хлеба купил? Илюшка, да ты опять выпил?! Фу! – только и успела она ужаснуться вслед, а Илья уже уселся напротив гостьи – сияющий, распространяющий по комнате токи радости.

– Ну, выкладывайте!

И замолчал, прислушавшись к тому, как от Асиной улыбки по телу забродили пузырьки веселости. «Что это такое, черт побери?» – озадаченно подумал он и спросил:

– Гитара с собой? Нет? Хаврошечка, принеси мою, пожалуйста.

– Зачем? – испугалась Ася.

– Разве вы не собирались мне спеть?

– Нет. То есть… – В ее смехе зазвучала нервозность. – Я вообще не думала, что это возможно.

Отвлекшись, Илья рассеянно отозвался:

– Возможно. Все-таки пишете? Значит, мы одной крови…

И замолчал, привлеченный зрелищем заката за окном. Потом опомнился и снова перевел взгляд на гостью. Теперь она была усеяна огненными и фиолетовыми пятнами.

– Внутри вас бушует пожар, – лукаво заметил он. – Хаврошечка, где гитара? Ах да, петь вы не хотите. А чего ж вы хотите?

Вика наблюдала за мужем с боязливым изумлением. Никогда раньше Илья не позволял себе бесцеремонности по отношению к своим гостям. И ее ругал, если она пыталась на кого-то посмотреть свысока. Он до сих пор помнил, как целый час дрожал у подъезда Окуджавы, но так и не решился войти. И представлял, чего стоит перешагнуть порог…

– Поужинайте с нами, – ласково попросила Вика, пытаясь смягчить резкость мужа, хотя минуту назад и сама была раздосадована этим неожиданным вторжением.

За последние месяцы Вика успела отвыкнуть от них, ведь поток желающих соприкоснуться с жизнью Ильи Романова неожиданно иссяк. Его подавленность, которую муж так неумело пытался скрыть, она именно с этим и связывала. Иногда, дразнясь, жена называла Илью «публичным мужчиной», и в этом была правда: он почти физически нуждался в постоянном подтверждении того, что его помнят и любят. И, зная это, Вика все же не смогла удержать досады, сообщая мужу о гостье, и теперь корила себя за его высокомерие. Может, Илья просто решил угодить ей, чтоб она не дулась за то, что он опять выпил?

– Спасибо, я с удовольствием, – отозвалась Ася, разглядывая клетчатые тапочки, в которые переобулся Илья. – Вот только боюсь опоздать на электричку…

– Так вы не местная? – уже мягче спросил он.

– Нет, – как бы подтверждая слова, она еще и покачала головой.

– Как нашли меня?

Его почему-то всегда это занимало. Но Ася ответила так, как он и ожидал, не удивив:

– Через клуб авторской песни. Я слышала, что вы живете где-то в Красном Селе.

Илья заявил с совершенно серьезным видом:

– Достаточно было знать, когда я родился, и у вас в руках был бы точный адрес.

– Как это? – Она улыбнулась, как человек, понимающий, что его разыгрывают, но не противящийся этому.

– Я же родился первого мая. Улица так и называется. Дом – девятнадцать, квартира – пятьдесят пять. Если прочесть подряд, получится год моего благополучного появления на свет.

Ася радостно засмеялась:

– А ведь правда! Вот совпадение!

– Никакого совпадения, – строго сказал Илья. – Эту улицу в честь меня и назвали, ей-богу! Хотели окрестить Романовской, но времена были социалистические, а фамилия сомнительная… А вот квартиру выбирали под заказ.

Вика махнула маленькой смуглой рукой:

– Слушайте больше! Он ведь все сочиняет.

– Работа такая, – буркнул Илья.

– Раньше я думала, что вы живете в центре, – сказала Ася.

Это всегда задевало его, хоть он ругал себя за снобизм.

– А вы-то откуда?

– Я… сейчас я живу в Городе надежды. Вы, наверное, о таком и не слышали? Там всего несколько домиков.

На мгновенье подняв глаза, Ася точно ударилась о холодный взгляд и снова опустила голову. Илья без сожаления подтвердил:

– Не слышал. Выходит, на свете существует Город надежды? У вас там что, секта какая-нибудь?

Ася вспыхнула:

– Никаких сект! И никаких идолов.

– Тогда что же? – Он спросил об этом скорее из вежливости, чем из интереса.

Больше не отводя глаз, Ася невозмутимо пояснила:

– Это община алкоголиков.

Он так захохотал, что ее передернуло. И от самого смеха, которого Ася никогда не слышала и который звучал так, будто Илье приходилось совершать неимоверное усилие, чтобы издать этот обычный для человека звук… Но главное, от того, над чем он смеялся.

Успокоившись, Илья вгляделся в нее с интересом:

– Слушайте, так вы врач-нарколог?

– Нет, – коротко ответила она. – Я – алкоголик.

Когда в доме воцарялась тишина, Виктория начинала чувствовать себя неуютно, будто муж заболевал у нее на глазах. Она привыкла, что Илья постоянно рассказывает о чем-то, или спорит с кем-нибудь, или просто треплется, как он сам выражался. Даже читая, он то и дело издавал восклицания. А сочиняя, постоянно бормотал под нос.

– Извините, – наконец выдавил он.

Ася улыбнулась. Губы у нее были слишком бледными, но приятного рисунка.

– Да что вы! Это хорошо, что я еще похожа на врача.

– Вполне… Слушайте, а вы меня не разыгрываете? Где ваши мешки под глазами? Дрожащие руки?

Она непроизвольно сжала пальцы и, заметив это, усмехнулась.

– Я не пью уже год.

«Гордится этим, – отметил Илья. – Да, этим можно гордиться, ей-богу! Особенно если запил из-за чего-то… Из-за чего-то похожего».

С прежней легкостью, будто речь шла о пустяках, Ася продолжила:

– И год пишу песни. Это все благодаря вам.

– Мне?!

– В общем-то, я пришла просто сказать спасибо. Это вы меня вытащили.

Он остановил ее жестом:

– Ну-ка, ну-ка, поподробней! И как же я сотворил такое чудо? Госпожа моя, там каша не остыла?

– Я разогрею. – Вика без возражений вышла из комнаты.

Ася проследила за ней, опустив короткие ресницы, потом подняла их и взглянула на Илью с такой радостью, будто наконец-то можно было смотреть не скрываясь.

«Э, нет! – сразу решил он. – Я так не играю».

– Я тогда впервые увидела вас. По телевизору…

– Год назад впервые?! – изумился он. – Да меня тогда уже перестали показывать… Ладно, извините. И что?

– Вы улыбались, пели, разговаривали с залом. А глаза у вас были такие несчастные…

Илья опять с недоверием повторил:

– Год назад? Быть не может…

– Нет, правда!

– Слушайте, я вам верю! Это я так… про себя…

– А что было год назад?

– Вот именно, ничего не было, ей-богу! То же, что и два года назад, и восемь. Ну ладно, увидели вы мои несчастные глаза, и что же?

Пристально посмотрев на него («Не смеется?»), Ася торопливо закончила:

– И я подумала: «Вот человек, который тоже несчастен. Тем не менее он пишет песни, которые делают счастливыми других. Смеется, общается с людьми… И не пьет».

Качнувшись к ней, Илья недоверчиво спросил:

– И это заставило вас бросить пить?

– Ей-богу, – ответила она его присказкой и засмеялась.

Откинувшись на спинку кресла, он покачал головой:

– Слушайте, да это просто рождественская сказочка! Вы не об этом написали первую песню? Ангел с гитарой спустился с небес…

– Нет. О розовом небе, которое гаснет так быстро, что облако не успевает достичь самой яркой полосы.

– И кто же это розовое небо? – Он все примерял к себе.

На этот раз Асин взгляд задержался на нем дольше, но, прежде чем ответить, она отвела глаза:

– Никто.

– Будь по-вашему, – согласился Илья. – Значит, вы пришли просто сказать мне спасибо?

– И пригласить вас… Если возможно… Только заплатить нам нечем. Не обязательно целый концерт! Хотя бы несколько песен. У костра. Я понимаю, что это наглость с нашей стороны – просить о таком. Но… это очень поддержало бы наших ребят. Нет, правда! Они ведь и сами многие пишут. Или рисуют. У нас там такой своеобразный Дом творчества на добровольной основе, – скованно усмехнувшись, пояснила она.

– Нет. Я не смогу, – твердо сказал Илья, борясь с желанием еще раз сбегать в ванную.

Стало заметно, что отказа Ася не ожидала. Оцепенев от неожиданности, она смотрела на него, и щеки ее медленно розовели. «Надо почаще заставать ее врасплох, тогда к ней вернется нормальный цвет лица». – Илья постарался не усмехнуться.

– Им очень важно знать, что от них не отвернулись… От нас…

– Я все понимаю. Просто не могу.

– Почему?

Он едва не раскрыл рот. Уже давно Илье не доводилось объяснять причины своих поступков. Но у него тут же родилось готовое оправдание: «Она ведь не для себя старается».

– Слушайте, если я говорю, что не могу, значит, действительно не могу, – раздражение все же прорвалось. – Я ничуть не ломаюсь и не набиваю себе цену. Дело не в оплате и не в… алкоголиках. И уговаривать меня не надо. Слушайте, – Илью внезапно вернуло к началу разговора, – а что с вами произошло, когда вы решили, будто я несчастен? Вы ошиблись тогда, но дело не в этом… Неужели становится легче, если узнаешь, что кому-то так же плохо, как тебе?

– Наверное, так. – Ася смотрела до того серьезно, что невозможно было не поверить.

Он пробормотал с тоской:

– А мне не стало легче, когда вы сказали о своем алкоголизме…

– Это потому, что я для вас ничего не значу.

– Как? А-а-а, понял. Ну да, я ведь живая легенда!

Отвращение прошлось по всему телу и отдалось резкой судорогой. Стараясь не выдать себя, Илья сунул руку под колено и, затаив дыхание, попытался сжать кулак. Он так напрягся, что у него вырвался глухой, сдавленный звук. Быстро взглянув на Асю, он убедился – она смотрит на него с ужасом.

– Что… что с вами?

– Хотите, еще полегчает? – болезненный смешок прозвучал, как всхлип. – Вот что со мной!

Он вытащил искореженную болью руку и сунул ее Асе в лицо. Даже не отшатнувшись, она взяла ее и начала с силой разминать, возвращая пальцам жизнь. Когда его рука обмякла и потеплела, Ася спросила как о чем-то естественном:

– Вы тоже пьете, да?

– Да, – горестно сознался он, как мальчишка, пойманный у разбитой вазочки.

– Я сразу это заметила. Когда вы из ванной вернулись… Вы там бутылку прячете? Водка не суррогатная?

– Нет, хорошая. Я прячу несколько за флягой с ацетоном.

Ему стало смешно. Час назад Илья и представить не мог, что способен вести подобный разговор с кем бы то ни было. Тем более с женщиной…

– Вам и сейчас хочется выпить?

– Ужасно. – Он громко вздохнул и усмехнулся. – Нельзя! Тогда станет заметно.

– И сейчас заметно. Ваша жена тоже догадалась.

– Она запах уловила… Слушайте, а что вы там делаете, в вашем Городе надежды? Как лечитесь?

Выпустив его расслабившуюся руку, Ася вздернула прямые плечи:

– Да никак. Все уже пробовали: и кодироваться, и лечиться. Каждый по-своему… Кому-то помогло. А там мы просто строим город. Поселение скорее… И каждый день пытаемся не пить. Всего один день. Можно ведь выдержать? Потом еще один. И еще.

– Это для меня не самая страшная проблема. – Илья сделал пальцами небрежный перебор.

– Вашу руку можно вылечить.

– Наверное, дело уже не в руке. Я соскользнул со своего стержня, вот что.

Подавшись к нему, Ася тихо спросила:

– А что было вашим стержнем?

Из кухни донесся звонкий Викин голос:

– Каша остывает!

Неловкость за жену разлилась по лицу проступающей сквозь кожу кровью. Резко поднявшись, Илья задел бедром Асино плечо и произнес отрывисто, пытаясь отделаться от желания исповедоваться ей до конца:

– Беседа окончена. Пора кашу есть.

– Каша – это хорошо. – В Асином голосе невозможно было различить усмешку. – Я и сама каждый день кашу варю. Нашим ребятам полезно. Когда организм восстанавливается, каша в самый раз.

Виновато улыбнувшись, Илья заговорил другим, ласкающим голосом, так хорошо известным его зрителям:

– Ваши пионеры избрали вас поварихой?

Он легонько подтолкнул Асю к кухне, положив руку между ее лопатками, и они испуганно сошлись, зажав его ладонь. У Ильи вырвался смешок:

– Оп-па! Поймала.

Дернув плечами, она едва слышно пробормотала:

– Извините.

– Не за что…

– Вы что-то… А, нет. Я не повариха. У нас вообще нет никаких обязанностей. Нет, правда! Каждый занимается тем, к чему больше душа лежит.

– Так у вас она лежит к кухне? – Илья продолжал насмешничать, уже усаживаясь за стол.

Сердито прищурившись, Вика громко перемешала масло в тарелке мужа:

– И что здесь плохого?

– Да ничего, – холодно отозвался он, еще не забыв, как жена прервала самый необычный в его жизни разговор. – Для кого-то и каша может стать смыслом жизни.

Уже успевшая устроиться напротив, Ася подняла глаза и посмотрела на него так, будто разглядывала то, что было в его мыслях на самом деле: «Я знаю, нет на земле женщины, для которой смыслом жизни стала бы каша. Но варить эту кашу для человека, в котором воплотился основной смысл Вселенского бытия, – для большинства стало делом жизни. Для мужчины варить. Для ребенка…»

Илья заставил себя выдержать этот взгляд: «Ну, если ты пытаешься угадывать мои мысли, тогда ответь-ка на это…» Его даже озноб пробрал, когда Ася сказала:

– Я варю кашу для всех сразу и никого в особенности. Просто никому не хочется этим заниматься. Но поесть-то они любят! – Она опять засмеялась, и серые глаза повеселели. – Оставь их без трехразового питания, и половина опять запьет.

Илья процедил:

– Я не запил бы из-за отсутствия каши.

– Откуда вы можете знать? – Голос у нее стал совсем мягким. – Вы ведь всегда получаете ее вовремя.

– Ну хорошо, – сдался он, – а если бы вас не оказалось в этой компании, они что, сидели бы голодными?

– Нет, конечно. Кто-то другой взял бы это на себя. Всегда ведь кому-то приходится выполнять самую нудную работу.

– Не думаю, что я стал бы делать это для посторонних…

– Ты-то, конечно, – буркнула Вика и пододвинула Асе плетеную хлебницу. – Ешьте-ешьте, с дороги же… Вы какие-нибудь лекарства принимаете?

Ответа Илья не услышал. Машинально перемешивая кашу, он пытался извлечь из памяти рамку, в которую естественно вписалось бы Асино лицо. Не давало покоя ощущение, что его разыгрывают и когда-то они действительно встречались с Асей, но об этом помнила только она. Перед ним, как в калейдоскопе, промелькнули, быстро сменяя друг друга, лица студенток обоих институтов, где он учился. Но Ася никак не могла быть одной из них: в тех вузах не было девочек-вундеркиндов.

«Что-то здесь не то, – размышлял он, удивляясь своей подозрительности. – Что-то кроется за ее желанием, чтобы я спел им у костра… Только вот как узнать? Если я начну пытать ее, она решит, будто у меня развивается паранойя на почве пьянства. Еще и намекнет Вике, что меня пора лечить… А той только идею подай! Ради меня она горы свернет. И не спросит: нужно ли мне это?»

– Мы лечимся, как древние люди, – соками земли, – услышал он Асин голос. – Видели бы вы это место! Левитан жил бы там безвылазно… Одним воздухом можно вылечиться. Весь мир красота вряд ли спасет, но некоторым из нас уже полегчало.

– И вам? – вмешался Илья.

– Мне сейчас так хорошо, вы даже не представляете! – ответила она, так доверчиво раскрыв глаза, будто ждала от него каких-то слов, а Илья не уловил самой сути того, что было сказано. Повторив про себя последнюю фразу, он не нашел в ней ничего особенного.

Она перевела взгляд на Вику:

– Очень вкусная у вас каша получилась. Вы сразу в молоке варите или сначала в воде?

«Ее ведь это ничуть не интересует. – Он почему-то опять разозлился, но заставил себя наконец попробовать рисовое месиво. – Кому нужны эти хорошие манеры?!» Он и сам был приверженцем хороших манер, просто сейчас ему так хотелось выпить, что не терпелось наброситься на кого-нибудь.

«Если я снова отправлюсь в ванную, она сочтет меня законченным алкоголиком, – угрюмо рассуждал Илья, чуть не давясь кашей. – О! Надо вызваться проводить ее до станции, а на обратном пути где-нибудь куплю».

Ася уже приглашала его жену побывать в их Городе надежды, и удивление неприятно царапнуло Илью: «Это еще зачем?»

– Мы ничего не обещаем, – промямлил он, не позволив Виктории ответить. – Видно будет.

А сам уже решил: «Никуда я не поеду. Мне на себя-то противно смотреть, а там таких, как я, целый выводок…»

Асе он ничего не сказал. Ему вообще было трудно разговаривать в тот вечер. Много лет назад Илья раз и навсегда определил для себя: его мысли – это одно, а слова – совсем другое. Такое решение пришло оттого, что говорить приходилось в основном с Викой, и он боялся, вдруг она заскучает, если пуститься в рассуждения о вещах, которые действительно волновали его. Когда Илья впервые решился спеть ей собственную песню, она выслушала его с недоумением и расхохоталась, задорно хлопая себя по голым коленкам, от которых он не мог отвести глаз:

– Ты сам-то понял, о чем спел? Ой, не могу… Головоломка какая-то! А мне сейчас, знаешь, какая песня нравится? «В каждой строчке только точки…»

Но этого Илья уже не расслышал, ведь его трясущаяся рука наконец добралась до ее колена…

С тех пор он дал себе слово не забивать голову ни жене, ни кому другому всякими «заумностями», как отзывалась об этом Вика.