Город надежды

Тебе кажется, что это страх перед неизвестностью, а на самом деле – волнение бессмертной Мировой Души, которая сейчас в тебе, в твоем шаге может получить развитие настолько великое, насколько велика любовь, выношенная тобой. Любовь не вспыхивает в нас божественным огнем и не обрушивается с дьявольской мощью. Мы сами выращиваем ее, заботливо пестуя, и умиляемся новизне и свежести проснувшегося чувства. И, как правило, упускаем момент, когда младенец становится велик настолько, что упирается в сердце, заставляя его остановиться. Тогда человек пугается и просит о помощи, как я у вас, но уже поздно – не предотвратить момент, когда плод разорвет ненужный ему кокон. Ведь душа переросла тело и рвется наружу.

Такую любовь, как моя, нужно или травить в зародыше, или выпускать на волю, жертвуя собственным телом. Не выходите на тропу любви, если хотите сберечь свою жизнь.

Электричка везла меня в Петербург так долго, что я успела прожить несколько жизней. И в каждой мечтала увезти его в Город надежды. Я всем твержу, будто мы сооружаем его для себя, на самом же деле я с первого дня строила его для Ильи. Куда еще можно заманить человека, у которого все есть для счастья? Я должна была потрясти его чем-то, чтобы он хотя бы заметил меня. Тогда я и решила создать небывалый город в волшебном месте, где сбываются мечты, и втайне надеялась, что моя окажется первой…

Колеса громыхали на стыках, и сердце подпрыгивало вместе с ними. Оно сочилось страхом, мне казалось, я качусь к пропасти… Откроется дверь его квартиры, и я рухну в небытие. Ведь невозможно поверить в то, что я на самом деле пожму его руку. Буду разговаривать с ним. Спою ему песню о нем… В воображении я проделывала с ним и не такое, но кто из нас не летал среди звезд?

Руку ему я так и не пожала, ведь моя ладонь от волнения стала такой мокрой и холодной, что Илью передернуло бы от прикосновения. Голос обрел металлическое звучание, а фразы выходили как у скучной канцелярской крысы, которая в жизни не слышала его песен. Даже свой главный козырь – «Я живу в Городе надежды» – выложила таким тоном, что у самой свело скулы. Почему Илья заинтересовался этим – необъяснимо.

Каждую секунду я удивлялась тому, что еще жива и сердце работает ровно, точно существует отдельно от меня. Я же сама находилась в двух реальностях одновременно: в той, которую ночь за ночью выстраивало мое воображение, и в этой – отличавшейся деталями обстановки и одежды, но не моим состоянием, до того близким к обморочному, что приходилось держаться даже несколько вызывающе, лишь бы никто ничего не заметил.

Под «никто» я имею в виду прежде всего его жену, хотя и понимаю, как несправедлива. Эта женщина годами оберегала того, чью руку я готова была целовать, даже если бы он ударил меня по лицу. Его рука была священна уже тем, что рождала звуки, от которых могли бы заплакать и травы, и звери, если бы Господь наделил их умением плакать. Я мысленно говорила о его жене «никто» лишь потому, что ее никогда не было в моих фантазиях, и мне требовалось время, чтобы привыкнуть к ее существованию. Со всех сторон в меня заползали бытовые подробности их жизни, в те минуты казавшиеся ненужными, лишними. Теперь же я смакую каждую, высасывая тепло его пальцев: засушенный морской конек на книжной полке, глиняная мышка с огромными ушами, вишневая от старости роза в пивной бутылке – дань памяти Окуджаве, маленький картонный кораблик («У него есть ребенок?»).

Детей оказалось даже двое. Как в любой безупречной семье – мальчик и девочка. Я видела их только на фотографии, где Илья, сияющий, как тогда на сцене, держал обоих (совсем взрослых!) на коленях. Август они проводили в каком-то молодежном лагере. Я не стала спрашивать ни его названия, ни имен дочери и сына, чтобы Виктория не подумала, будто мне непременно нужно влезть в их жизнь до самого основания.

За ужином мы больше говорили о Городе надежды. Почему-то мне казалось, что любые слова застрянут в той рисовой каше, которую мы ели. Очень вкусной каше. Видимо, Илья чувствовал нечто подобное и никаких вопросов не задавал. Он вообще больше молчал, разглядывая размякшие крупинки так внимательно, словно читал по ним печальный рассказ о китайских сборщиках риса.

Мне показалось, жена его сидела как на иголках. Она то и дело спрашивала меня о чем-то, но ответов не слушала, и я чувствовала себя старой маразматичкой, разговаривающей с тишиной. Ее интересовали вещи, совершенно друг с другом не связанные, и она просто загоняла меня в тупик. Я подумала, что Виктории тоже не помешало бы пожить в нашем Городе надежды.

Это я и предложила, когда с кашей было покончено. Втайне я надеялась, что на ее уговоры Илья поддастся скорее, а мне было все равно, будет Виктория рядом или нет. Целый вечер смотреть на него сквозь пламя костра и слушать его голос – какой праздник жизни! Пусть поблизости порхает яркая бабочка, в сравнении с которой я – блеклый мотылек… Нам хватит одного огня и для жизни, и для смерти.

Но оказалось, предстоит еще больший праздник – Илья вызвался проводить меня до вокзала. Вика не выказала ни малейшего желания посетить наше поселение, а Илья только вяло пробормотал, что ему надо подумать. Я уже решила, будто все кончено и мне только остается вобрать его напоследок всеми порами, пропитаться теплом, запахом и жить этим, сколько Бог даст… Наверное, что-то изменилось в моем лице – Илья словно очнулся и торопливо заверил:

– Слушайте, я еще не сказал «нет»! Вы же понимаете, все не так просто…

Он часто повторяет: «Слушайте…» Это звучит скрытой мольбой: «Слушайте меня! Как мне жить, если вы перестанете меня слушать?!» Я слушала бы его вечность, лишь изредка вставляя какие-нибудь восклицания, чтобы он не забывал о моем присутствии. Так и было, пока мы шли с ним по незнакомому мне Красному Селу. Я пыталась запомнить его слова, но больше слушала голос – негромкий, певучий. Стал он таким со временем или был с самого детства?

Мне все хотелось выведать о нем, узнать имя матери, услышать первые стихи, просмотреть семейные альбомы, которые так раздражают обычных гостей. Я заполнила бы его детскими ликами свое бесплодное нутро и вынашивала бы бесконечно долго, оттягивая трагический момент отторжения от материнского тела. А потом я нянчила бы его, целомудренно касаясь губами только лба и щек. Фантазия может обрести плоть, если ты отдашь ей свою целиком. По-настоящему я ни с кем себя не делила – у меня не могло быть детей. Я принадлежала Илье от макушки до пяток. Только он об этом не знал…

Мы шли против ветра, и у меня все время слезились глаза. Редкие фонари проспекта расплывались желтыми пятнами, в которых лишь смутно угадывались очертания. Малознакомый прекрасный город погружался в ирреальность оттого, что по нему шел человек, никак с реальностью не связанный. Он этого и не подозревал, но был весь – каждым кровеносным сосудом, всеми мышцами – порождением моей фантазии. Разве Илья Романов существовал отдельно от меня? Даже если он ходил, ел, спал и занимался сексом, его не было на самом деле. Только моя любовь могла оживить его, ведь и первый человек был всего лишь куском глины до того, как Бог вдохнул в него любовь.

Примечания