Проклятие Камней Жизни

Глава 1. 968 год. 32 года до наступления пророчества

город Арат. столица Горкейлии.

А началось всё в Арате, в таверне «Последний шанс».

Дымный полумрак гудел от приглушённого говора. Старик, чьё тело было испещрено шрамами и знаками забытых богов, взобрался на шаткий стол. Бельма затянули его глаза мутной пеленой. Медленно, будто не видя, он повёл головой — и говор стих. Даже те, кто обычно не слышал собственного имени, замолчали и прислушались.

— Оно уже началось, — сказал он, и голос его перекрыл тишину. — Земля содрогается. В колодцах чернеет вода. Деревья роняют листья среди лета, а плоды гниют, не успев налиться. Это первый вздох пробуждающегося кошмара.

Он протянул костлявую руку. В свете очага тень на стене вытянулась и ощерилась.

— Когда придёт тысячный год,

Камни воспрянут из вод,

Одна держава падёт в слезах,

Другая — взойдёт на прах.

Снаружи завыл ветер. Ставни захлопали — глухо, как бьют в набат. Кто-то судорожно перекрестился. Кто-то застонал, низко, по-животному.

— Камни уже шевелятся, — прошипел старик; голос его стал похож на шипение раскалённого железа, опущенного в воду. — Один явится в Юланколии. Другой пробудится в Горкейлии. Они проснутся. И найдут друг друга.

В углу с грохотом опрокинулась кружка. Тёмное пиво расползлось по полу.

— Если их не соединить… — Старик схватился за горло. Пальцы впились в кожу, будто он пытался вырвать что-то изнутри. Изо рта хлынула чёрная густая жижа — она текла и тогда, когда он рухнул на колени. — …тьма… — Голос стал хрустом ломающихся костей. — …она уже здесь. Сначала возьмёт детей. Их последний крик… будет звучать… как ваш…

Он рухнул ничком. Наутро его нашли в сточной канаве — с вырванным языком и кулаками, сжатыми в смертной судороге.

Но слово уже было сказано. И в Горкейлии с того дня люди начали запирать двери.

***

Король Лимар восседал на троне из чёрного базальта и полированной стали.

Зал был полон. Седовласые военачальники в походных плащах, сановники в расшитом золоте, жрецы в тёмных одеяниях. Генерал Шен стоял в стороне, у колонны, и смотрел не на них — на короля.

— Вам уже известно о том… инциденте в городе, — начал Лимар. — Бред сумасшедшего? Или нечто большее?

Советник Кракс подобострастно сложил руки на животе.

— Ваше Величество, чернь любит пугать себя сказками. Этот бродяга, несомненно, был одержим…

— Он мёртв. — Лимар не повысил голоса. — Мёртв с вырванным языком. Так затыкают рот не сумасшедшим, а тем, кто знает слишком много. Я спрашиваю не о его рассудке. Я спрашиваю о его словах. «Камни». «Тысячный год». «Одна держава падёт». Генерал Шен?

Шен оттолкнулся от колонны.

— Слухи уже разносятся по казармам, — отчеканил он. — Солдаты шепчутся. Одни говорят о дурном знамении, другие — о происках юланколийских магов. Боевой дух — вещь зыбкая. Его можно подточить страхом быстрее, чем мечом.

— Наши учёные сверяются со свитками, — вступил главный мудрец Артур; тонкие пальцы перебирали янтарные чётки. — «Камни Жизни» упоминаются у Антлантов. Но это легенды, не более.

— Легенды не вырывают языки, — мрачно парировал Лимар. — И не заставляют плоды гнить на ветках. Я чувствую это. Что-то идёт не так. Сама ткань мира трещит по швам. Амар…

Он произнёс это имя тихо и медленно, как пробуют на язык яд.

— Король Юланколии притих. Затаился, как скорпион в песчаной буре. Я не верю в его мирные посылы.

Он резко поднялся с трона, и все невольно выпрямились.

— Отныне это не бредни. Это угроза. Прямая и явная.

Он обвёл зал взглядом. Возражений не последовало.

***

город Итрат. столица Юланколии

В тот же час в Итрате, столице Юланколии, в квартале нищих, где дома лепились друг к другу вплотную, старуха по имени Малгвея замерла посреди мостовой. Трость её с грохотом покатилась по булыжникам.

— Слушайте!

Толпа обернулась. Малгвея стояла выпрямившись, хотя минуту назад горбилась в три погибели. Глаза её были чёрными — без белков, без зрачков.

— Оно уже началось, — прошипела она; изо рта потянулся морозный пар, хотя стоял летний зной. — Камни зовут друг друга. Один — из Горкейлии. Другой — здесь. Рядом.

Кто-то из молодых засмеялся. Малгвея дёрнула головой — с сухим, противным хрустом, будто шея уже была сломана.

— Смеётесь? — её челюсть двигалась странно. — А тьма скоро будет здесь. В тени за вашей спиной. В воде, что вы пьёте. В ваших детях...

Она указала костлявым пальцем на девочку с тряпичной куклой. Девочка замерла. Кукла выпала у неё из рук.

— Если не соединить камни… — Малгвею сотряс спазм. Чёрные густые капли брызнули на мостовую — и с шипением просверлили в камне дымящиеся дыры. — …тьма придёт. Она уже тут. Она просто… ждёт.

Тишина. Только капли дымились в булыжниках. Потом девочка заплакала — тонко, беззвучно, как плачут, когда боятся дышать.

***

Король Амар на нефритовом троне казался ещё древнее, чем обычно, — будто сама порода под ним тянула из него силы.

Принц Ориан стоял по правую руку. Поза его была непринуждённой; взгляд — нет. Генерал Оши замер по левую, прямой, как копьё.

— Земля подаёт нам знак, — проговорил Амар. — И не только земля. В городе было… видение.

Он кивнул верховному жрецу. Тот сделал шаг вперёд:

— Ваше Величество, в квартале нищих. Старуха, торговка травами. Говорила о Камнях. О том, что один — у нас. Что тьма уже здесь и ждёт.

— Бредни чёрного люда! — сановник махнул рукой. — Суеверия и страх…

— Она изрыгала чёрную жижу, которая прожигала камень, — сказал Ориан, не повышая голоса. Сановник смолк. — Это не суеверие. Это послание. Или угроза.

— Горкейлия, — проскрипел Амар, и все взгляды снова устремились к нему. — Лимар не зря стягивает войска к границам. Он что-то знает. Он ищет свой Камень. Или хочет забрать наш.

Генерал Оши сделал шаг вперёд.

— Армия готова, Ваше Величество. Но если сказанное правда — никакая армия не спасёт от того, что в пророчестве. Падение державы. Истлевший прах.

— Значит, мы должны действовать быстрее и умнее, — парировал Ориан. — Камень под нами. В старых шахтах, под храмом Бездонной Матери — где угодно. Мы найдём его первыми.

— И что тогда? — подал голос старый советник. — Соединить? Вы слышали: «Одна держава падёт…»

— «…другая взойдёт», — закончил за него Ориан. — Мы не знаем, какая именно. Возможно, если оба окажутся у нас…

— Это слишком опасно! — жрец прижал чётки к груди. — Эти силы древнее Антлантов. Мы не знаем, чем они платят за то, что дают.

— Мы должны проверить, — король Амар неожиданно выпрямился, и в его старческом теле вдруг проглянул намёк на былую мощь. — Мы должны. Пока Лимар точит когти, мы будем действовать.

Он обвёл зал взглядом. Возражений не нашлось.

Амар откинулся на спинку трона. Силы ушли так же быстро, как пришли.

— У нас нет права на ошибку, — прошептал он. — Игра началась.

Поместье Оренов, Юланколия

В родовом поместье Оренов всегда пахло лавандой и теплым хлебом. Здесь, в самом сердце Юланколии, росли две розы — сестры Мила и Аркина.

Спальня их была в западной башне: по утрам солнце будило девушек раньше прислуги. Стены держали гобелены с историями старых королей; у каждой кровати стоял резной сундук, полный шёлка и бархата. По ночам, когда дом затихал, сёстры забирались под одно одеяло и шептались, пока луна не начинала клониться к горизонту.

Мила, старшая, со светлыми волосами и глазами, которые слишком много видели для её лет, уже знала свою судьбу. Она была обручена с Владиславом, пятым сыном короля Амара.

— Я буду княгиней, — шептала она, и слова падали в тишину ровно.

Не просто женой. Не украшением трона. Правительницей.

Она закрыла глаза — и перед ней разворачивалась карта будущего, яркая, как витраж.

Дороги. По ним мчатся гонцы с её печатью: зерно, книги, лекарства.

Школы. «Леди Мила велела учить всех — и крестьян, и дворян», — шепчутся в деревнях, а родители, стиснув шапки, кланяются её портрету в ратушах.

Совет. Дубовый стол, седобородые военачальники, хитрые казначеи. Они перешёптываются, бросают на неё косые взгляды — пока она не поднимет руку.

Тишина.

— Я буду княгиней, — повторила Мила, открывая глаза.

И улыбнулась — не сестре, а кому-то далеко за стеной.

Аркина сидела, обхватив колени. Пальцы её бессознательно сжимали складки ночной рубашки.

— А я... — её голос прозвучал так тихо, что сестра едва расслышала.

Но в этом шёпоте звенело другое.

Она видела его.

Не жениха из политических расчётов, не надменного принца с холодными глазами. Он прискачет на рассвете, когда роса ещё дрожит на паутинках. Белый конь под ним — как облако, опустившееся на землю. И всадник… Он не будет в золочёных доспехах. Его плащ выгорел на солнце, сапоги покрыты дорожной пылью. Но когда он снимет шлем —

— …у него будут веснушки, — прошептала Аркина, и её ресницы задрожали.

И тогда он протянет ей не ларец с самоцветами, а ветку цветущего миндаля.

Она слышала стихи.

Не вычурные сонеты, которые придворные поэты пишут для дам, а ночные баллады, рождённые под её окном.

Где-то за стеной будет скрипеть старая скамья — он сидит, перебирая струны лютни.

"Леди, ваш смех — это серебряный звон..."

А она, прижав ладонь к губам, бросит в темноту один-единственный цветок — и попадёт ему точно в сердце.

Она чувствовала музыку балов. Свечи горят до основания, где-то в углу шепчутся: «Видите, как танцует эта леди? Будто ветер унёс её…» И её кавалер — тот самый, с веснушками на переносице — внезапно прижмёт её к себе так сильно…

Она слышала детский смех. Трое. Нет, четверо. Они носятся по солнечной комнате, где половина игрушек — деревянные кораблики, а другая — старые рыцарские доспехи. А за окном миндаль, уже огромный, осыпает розовым снегом её платье с растянутым поясом.

— ...и каждое утро начинается с его дыхания у меня в волосах, — закончила Аркина, даже не осознавая, что сказала это вслух.

Луна, скользнув по её белокурым прядям, превратила их в жидкое серебро.

А где-то за озером запел соловей — три высоких ноты, чистых, как её грёзы.

Но девочка не услышала.

Она уже спала, улыбаясь воображаемому поцелую на своей ладони.

***

Последние отголоски свадебного пира растворились в сумеречном воздухе. Опустевший зал дышал усталостью.

В библиотеке царила иная тишина. Огонь в камине танцевал медленно, облизывая дубовые поленья.

Лорд Дариан Орен откинулся в своем кресле.

— Наконец-то, — прошептал он.

За окном последние лучи цеплялись за шпили башен — не желая отпускать день, в который он отдал старшую дочь в руки судьбы.

— Мила уехала… — слова упали в тишину.

Напротив, в кресле с бархатной обивкой, леди Элиана вздрогнула.

— Ты произносишь это так, будто мы продали её в рабство, а не выдали за принца.

Дариан опрокинул в горло остатки вина. Рубиновые капли застыли в морщинах у рта.

— В её жилах — кровь тех, кто рубил врагов под Вальградом, — он швырнул бокал в камин. — Она видит лживые улыбки за три версты. Считает в уме быстрее счетоводов. А я отправил её гнить в будуаре, вышивая кисейные платочки.

Элиана подняла глаза. Зрачки её расширились, вбирая пламя.

— Она теперь княгиня, — прошептала мать.

Молчание окутало комнату.

— А Аркина? — наконец спросила она. — Что уготовишь ты младшей?

Тишина. Дариан медленно повернулся к огню.

— Она... – его голос дрогнул.

В комнате стало холодно

Где-то в глубине дома скрипнула половица.

За окном завыл ветер. Пламя в камине пригнулось.

А в зеркале напротив — в которое никто не смотрел — стоял человек.

Не в комнате. Только в зеркале. Как будто он был по ту сторону стекла — и смотрел.

Глаза у него были зелёные. Как первая весенняя листва.

Как у Аркины.

Дариан не знал, кто это. Никто не знал. Юланка не видел никто и никогда — так говорили жрецы, так писали в свитках, так шептались в храмах. У него не было лица. У него не было образа. У него было только имя — и страх, который оно вызывало.

Но Дариан знал, что это он.

И знал, что пришёл он не за Милой.

Он отвернулся от зеркала. Посмотрел в огонь. И ничего не сказал жене.

Элиана ждала ответа.

Он так и не ответил.

***

Лорд Дариан не спал.

Лицо приходило к нему всюду. В отражении полированного щита — силуэт. В оконном стекле — черты. В красном вине на дне бокала — спокойный взгляд цвета весенней листвы. Он не спал ночами. А если и проваливался в забытье, лицо являлось ему в кошмарах — молчаливое и всё понимающее.

Он не спал ночами, а если и проваливался в забытье, то лицо являлось ему в кошмарах, молчаливое и всепонимающее.

Он послал гонца в глухие леса.

Гонец привёл шамана. Его звали Каэлан. Худой, молчаливый, без бубна и посоха — только кожаный мешок, туго стянутый шнурком.

— Изгони это видение, — потребовал Дариан, не предлагая ни еды, ни вина. — Я заплачу золотом, весом с тебя самого. Но я хочу спать.

Каэлан кивнул. Сел на каменный пол перед камином, скрестив костлявые ноги, развязал мешок. Достал горсть чёрной, почти синей земли, бросил в огонь. Вдохнул дым.

Он начал напевать — без мелодии, хрипло, на одной ноте. Пламя в камине замерло.

Дариан смотрел. Шаман сидел недвижимо; глаза его закатились — видны были только белки, испещрённые кровавыми жилками.

Каэлан увидел.

И то, что он увидел, было там же, где и лицо.

Видение отпустило его так же внезапно, как и настигло. Он дёрнулся всем телом, с силой выдохнул воздух, которого, казалось, не вдыхал всё это время. Глаза вернулись на место. Они были полны ужаса.

Дариан смотрел на него.

Каэлан медленно поднялся. Ноги его дрожали. Он отвёл взгляд к потухающему камину.

— Ну? — просипел Дариан. — Что ты видел?

— Я видел конец ваших мук, лорд, — голос шамана был глух и безжизнен. — Вы перестанете видеть это лицо завтра.

Дариан тяжело рухнул в кресло, закрыв лицо руками. Облегчение — горькое и пьянящее — затопило его.

Он не видел, как шаман, не прощаясь, вышел из библиотеки, вытирая ладони о рубаху.

Он не видел, как леди Элиана в тени соседней галереи шагнула следом за Каэланом.

Он не знал, что шаман сказал правду наполовину. Лицо он и вправду перестанет видеть.

Завтра.

***

Тень отделилась от колоннады — бесшумно. Шаман Каэлан уже почти достиг края парадного двора, когда до него донёсся шелест бархата.

— Остановись.

Он обернулся. Леди Элиана стояла, закутавшись в плащ.

— Ты солгал ему, — сказала она без предисловий.

Это был не вопрос.

Каэлан молчал. Мутные глаза его пытались читать её — как читают следы на влажной земле.

— Он не вынес бы правды, — проговорила она, и в голосе её не было презрения. — Я не прошу тебя вернуться и сказать ему. Я прошу о другом. Предскажи судьбу моим дочерям.

Он кивнул. Достал из мешка щепотку той же чёрной земли. Но в огонь не бросил — протянул ей.

— Сожми в кулаке. Думай о них.

Холодные пальцы сомкнулись. Элиана закрыла глаза.

Перед ней поплыли образы.

— Старшая. — Голос шамана стал ровным. — Клинок в бархате. Ум её острее стали, воля — крепче. Она будет править не по имени мужа, а по праву своего разума. Её станут боготворить подданные. Советники, седые от лет, склонят перед ней головы.

Он замолчал. Завыл ветер.

— Но сердце её трону не принадлежит. Оно будет биться в такт другому. Тайному. Она будет любить жарко, отчаянно — как горит сухое дерево. И так же безрассудно. Этот огонь согреет её. И опалит.

Слеза скатилась по щеке Элианы. Она не пошевелилась.

— Младшая. — Голос шамана смягчился; в нём появилась странная нота жалости. — Роза, что цветёт в тени. Дорога её — не лепестки. Шипы. Разочарования придут рано. Ночи будут долгими.

Элиана сдержала стон.

— Но… — прошептала она.

— Но именно в этой горечи расцветёт её дар, — продолжил Каэлан. — Она будет любить. Не так, как сестра. Тихо. Глубоко. Как корень старого дерева.

Он умолк.

— И она даст жизнь двум детям.

Элиана открыла глаза.

— Двум? — переспросила она. — Она мечтала о четырёх.

Шаман не ответил.

Он смотрел на её ладонь. Элиана медленно разжала пальцы. Чёрная земля осыпалась на камни.

Она стояла, не двигаясь.

— Спасибо, — выдавила она.

Каэлан не поклонился. Повернулся и пошёл — к воротам, в темноту.

Элиана осталась одна. И долго ещё стояла, глядя на землю у своих ног.

***

Лорд Дариан открыл глаза, когда дом уже дышал смертью.

В горле запершило.

Он резко повернулся к жене, рука тянулась встряхнуть её за плечо, — но леди Элиана уже сидела на постели. Слишком прямо. Слишком неподвижно. Тонкая шея вытянута, как у птицы перед бурей, а широко открытые глаза отражали огонь, который уже стоял в дверях.

— Не… — сорвалось с её губ, больше похожее на последний выдох, чем на слово.

Дариан последовал за её взглядом.

В дверном проёме огонь сложился в лицо — то самое, которое Дариан знал слишком хорошо.

Оно улыбнулось.

Они не успели вскрикнуть.

Последнее, что почувствовал Дариан, — странную нежность Элианиных пальцев, вдруг сжавших его руку в смертной агонии, далёкий звон фамильного серебра, падающего в зале, и сладковатый запах жасмина, смешавшийся с гарью.

А потом было только лицо в огне, расплывающееся в жарком мареве.

К утру от спальни остался лишь остов кровати с двумя обугленными силуэтами — они лежали рядом, как и при жизни.

Фрески с битвами предков на стенах уцелели. Воины всё так же скакали в атаку, не обращая внимания на трагедию. Гобелен с фамильным древом тоже уцелел — только ветви вокруг имён Дариана и Элианы почернели.

Когда слуги, разбуженные дымом, ворвались в дом, спальня лорда и леди уже догорала. Кто-то кричал. Кто-то бежал за водой. Кто-то — за врачом, хотя врач был уже не нужен.

А потом вспомнили про младшую.

Нянька Аркины — старая Марта, хромая на левую ногу, — добралась до её комнаты первой.

Дверь была открыта. В комнате пахло не гарью — жасмином. Так пахли волосы девочки.

Окно — распахнуто. Ночной воздух входил в него свободно, шевелил занавески. Из окна свисал самотканый ковёр — тот, что Аркина ткала сама, в подарок матери. Он оборвался на середине стены. Ниже — ничего.

На подоконнике темнел отпечаток босой ноги. Вокруг него пепел лёг ровным кольцом — как будто кто-то обвёл след. Или как будто огонь ступил сюда сам.

А на полу, у самого окна, были рассыпаны бусины. Много. Крупных, из горного хрусталя — тех самых, что подарил ей отец на двенадцатилетие.

Марта опустилась на колени. Собрала одну. Другую. Поднесла к губам.

И только потом — увидела, что за окном, на ветке старого миндаля, который Аркина посадила сама, когда ей было семь, — висит что-то белое.

Кусок ночной рубашки. Оборванный. Как и ковёр.

***

деревня Белопустыня. страна Юланколия

Аркина шла по мшистому берегу — босая, не чувствуя ни хвои под ногами, ни ветра, рвущего её тонкую рубашку. В голове было пусто. Милосердно и страшно.

Она не помнила ни своего имени, ни того, как оказалась здесь. И не хотела вспоминать.

Только обрывки: крики, жар, падающие искры — похожие на огненных бабочек. И лицо. Она не помнила, чьё. Но знала: если вспомнит — будет хуже.

А потом она увидела лодку.

Она выплыла из тумана. В ней стоял мужчина — плечистый, с кожей, прожжённой солнцем, с волосами, выгоревшими до белесости. Он натягивал сеть, и мышцы перекатывались у него под кожей.

— Эй! — крикнул он.

Аркина замерла.

— Ты… — он спрыгнул в воду, не обращая внимания на холод, и подбежал к ней. — Ты ранена?

Она покачала головой. И посмотрела на свои руки — искала следы огня. Не нашла.

— Как тебя зовут? — спросил он, сбрасывая с себя пропахший рыбой плащ и накидывая ей на плечи.

Она открыла рот. В голове было пусто.

— Ничего, — он вдруг улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучистые морщинки — будто он привык щуриться на солнце. — У меня в хижине есть молоко и мёд. Пойдём?

Его ладонь, протянутая ей, была покрыта шрамами — от рыбьих плавников, от верёвок. Она коснулась её кончиками пальцев — и вдруг вспомнила тепло очага. Запах свежего хлеба. Смех за столом.

И — испугалась.

— Марк, — сказал он, осторожно сжимая её пальцы, будто боялся раздавить. — Меня зовут Марк.

— Я… — голос её прозвучал хрипло, будто она годами не говорила. — Я Аркина.

Имя прозвучало как чужое. Как пароль.

Он не отнял руки. Она — тоже.

Туман начал рассеиваться.

***

город Чунь. страна Юланколия

Известие о гибели Оренов достигло княжества Владислава с той скоростью, с какой беда всегда обгоняет гонца.

Она уже знала. Ещё до того, как к ней кинулся запыхавшийся паж с искажённым лицом. Она стояла у окна своей новой опочивальни и смотрела на север, откуда дул ветер. Ветер пах пеплом.

И сердце её сжалось так, что стало трудно дышать.

Она не плакала. Она просто застыла — превращаясь в ту самую статую, которой ей предстояло стать.

В ту же ночь к ней пробрался Владислав. Не как муж — как союзник.

— Мила… я… соболезную. Мой отец уже выслал гонцов для расследования. Мы найдём…

— Никого не найдут, — перебила она его голосом, холодным и чистым, как лезвие. Она повернулась к нему, и в её глазах он увидел ярость. Ярость затравленной волчицы, у которой отняли логово. — Тот, кто это сделал, не оставляет следов. Он оставляет лишь послание. И я его прочла.

Владислав молчал.

— Что ты прочла? — наконец спросил он.

Она не ответила. Только снова повернулась к окну — туда, где за сотни вёрст, на севере, догорало поместье её отца.

Лицо в огне.

Она видела его. И теперь знала, что оно не отпустит её, пока она не ответит.

город Арат. столица Горкейлии

Король Лимар стоял, склонившись над массивным столом из чёрного дуба. На столе была развёрнута карта известных земель. С тех пор как старик в Арате сказал своё слово, Лимар не спал.

— Тот, кто соберёт оба Камня, станет владыкой судеб… — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в тишине. — И определит, какая из держав станет прахом, а какая вознесётся.

Лейра стояла чуть поодаль. Светлые волосы — единственное, что не вписывалось в этот зал из чёрного дуба и тёмных камней. Как и она сама.

Она знала, что значит для Лимара это пророчество. Он видел в нём не просто силу — спасение для Горкейлии. И окончательное проклятие для Юланколии. Для земли, из которой он когда-то вырвал её.

Она помнила тот день. Двор, который встретил её молчанием. Женщин, которые не подали ей руки. Шёпот за спиной: «Юланколийка». Не имя. Клеймо.

— Лимар… — её голос прозвучал осторожно, почти неслышно. Она приблизилась и легонько коснулась его руки. — Ты уверен, что это правда? Что эти Камни… действительно существуют? Что это не просто сказки для запуганных крестьян?

Король резко повернулся.

— Я не могу позволить себе не верить, Лейра. Я не могу рисковать. Если юланколийцы найдут их первыми… если этот старый хитрец Амар или его коварный сын получат такую силу…

Он не договорил. Но в его глазах она прочла всё: пожары, рушащиеся крепости, порабощённый народ.

Она опустила глаза. Её собственные мысли путались.

Она сама была из Юланколии. Детство, корни — там. Она не помнила, где могила матери. Не помнила, жив ли кто-то из родни. Она старалась забыть — всем сердцем приняв Горкейлию. Или убеждая себя, что приняла.

А теперь у них был Тимур. Светловолосый, как она. Лимар тогда долго молчал, глядя на сына. А потом сказал: «Пусть будет похож на тебя. Пусть в этом доме будет хоть что-то светлое».

И скоро должен родиться второй.

Мысль о том, что её дети вырастут в мире, где их отец поведёт войну против земли её предков — с помощью древней, ужасающей силы, — сжимала ей душу.

— Но какой ценой, Лимар? — выдохнула она. — Власть над судьбами… это звучит как кощунство. Как вызов самим богам.

Лимар отвернулся к карте.

— Иногда, чтобы спасти свой народ, нужно бросить вызов даже богам, — проронил он глухо. — Или позволить врагу сделать это первым. Выбора у меня нет, Лейра. Ни у кого из нас.

В этот момент тяжёлые дубовые двери зала распахнулись.

В проёме, заливаемом тусклым светом из коридора, возникла мощная, знакомая фигура генерала Шена. Латы его были покрыты дорожной пылью, плащ — тёмными пятнами. Он прошёл по залу твёрдыми, мерными шагами; сапоги гулко отдавались по каменным плитам. Он не кланялся — его появление было уже докладом.