Проклятие Камней Жизни

Глава 2. 978 год. 22 года до наступления пророчества

Белопустыня. Юланколия

— Сегодня рыбы нет, — вздохнул Марк, возвращаясь к жене.

Он швырнул на землю старую сеть, и та бессильно шлёпнулась в пыль. Даже если редкая рыба и попадётся, дырявое полотно не удержало бы и малька — узлы, завязанные ещё его отцом, давно ослабли. Нужно было ехать в город за новой. Но не покупать — на это не было ни одной монеты. Украсть, выменять на последние запасы зерна, выпросить в долг… Что угодно, лишь бы не смотреть, как из Аркины с каждым днём уходит свет.

Сам Марк когда-то был крепким, широкоплечим мужчиной — с руками, знавшими работу, и глазами, в которых ещё недавно был свет. Теперь он — тень былого себя. Ему всего тридцать пять, но плечи ссутулились под грузом лет, а ещё недавно сильные руки стали костлявыми и жилистыми, с пальцами, искривлёнными от бесконечной работы. Лицо, обветренное и покрытое глубокими морщинами, напоминало высохшую кору. Губы плотно сжаты в вечную гримасу недовольства, а в глазах — пустота, приправленная горькой злостью.

— Ничего, светлейший Князь скоро обязательно пришлёт провизии, — улыбнулась Аркина, прижав ладонь к округлившемуся животу. — Он не оставит своих подданных в беде.

Марк нежно обнял её за плечи, ощутив под пальцами кости, проступавшие сквозь тонкую домотканую рубаху. Он поцеловал жену в лоб, задержавшись на миг, вдыхая запах полыни и тёплого хлеба, что ещё оставался в её волосах. Аркина была его якорем. Без неё он бы давно сдался — а в Белопустыне отчаяние убивало быстрее, чем голод.

Марк замер на краю двора. Пальцы судорожно сжали плетёные прутья корзины, готовые рассыпаться в труху от одного неловкого движения.

Перед ним стоял их дом. Вернее, его тень — кривобокий, почерневший скелет, который когда-то был их крепостью. Единственное окно, крошечное, с мутным стеклом, мерцало тусклым светом. Внутри догорала свеча — последняя из их запасов. Скоро они останутся в полной тьме.

Прошло уже больше года, как жители Белопустыни не видели своего князя. Владислав Пятый, младший отпрыск короля Амара, перестал существовать для этих земель. Деревня висела на самом краю мира — последний клочок Юланколии перед чёрной бездной Мёртвого Леса.

Отсюда, в ясные дни, можно было разглядеть дымные очертания горкейльских сторожевых башен. Говорили, что в этом лесу не бывает птиц. И что тот, кто зайдёт слишком глубоко, обратно уже не выйдет. И с каждым годом они подползали ближе к деревне, метр за метром, неумолимо, как сама судьба.

А князь? Он сидел в своём тёплом замке за три дня пути отсюда. Его никто не видел. Его никто не ждал. Но все знали: если Горкейлия ударит, первыми сгорят именно они. И Мёртвый Лес не спасёт — он только отсрочит неизбежное.

Двести лет длился этот хрупкий мир, прерываемый лишь редкими стычками да грабежами приграничных деревень. Великие Короли Горкейлии и Юланколии мирились с этим — ни у кого из них не хватало сил, чтобы раздавить другого. Пятеро сыновей Амара не рвались в бой: они подсчитывали урожаи, решали споры о земле, ломали головы над тем, как поднять рождаемость.

Аркина вдруг охнула. Марк встревоженно вздрогнул, выбираясь из своих мыслей.

— Что? Малыш?

— Всё в порядке, — она снова улыбнулась, проводя ладонью по животу. — Просто наш наследник уже тренируется. Скоро выйдет в мир и потребует ужин.

Марк рассмеялся. Напряжение на миг отпустило его. Он прижал руку к её животу, ощутив под пальцами лёгкий толчок.

— Может, будет великим воином? Вон как бьётся.

— Надеюсь, станет великим строителем и наконец достроит нам сарай, — фыркнула Аркина.

Марк обнял её крепче.

— К его рождению всё будет готово, — пообещал он, хотя сам не знал, как это осуществить.

Взяв жену под руку, он повёл её к дому. Сквозь тяжесть мыслей пробивалась тёплая уверенность: у них всё будет хорошо.

***

Старый шаман Корт ненавидел дар, врученный ему великими Антлантами. Их откровения являлись не милостью, а мучительной карой, каждый раз выжигая часть его души и унося с собой годы жизни.

Начался его путь в сияющем Итрате, столице Юланколии, где он жил в почете. Толпы людей осаждали его жилище, умоляя заглянуть в завтрашний день. Он просил у древних духов победы в битвах, предсказывал рождение наследников и судьбу урожая. И очень скоро понял горькую истину: люди жаждут не правды, а утешительной лжи.

Однажды знатная леди умоляла предсказать судьбу своего сына, ушедшего с торговым караваном. Корт увидел его мертвым в ущелье, растерзанным дикими зверями. Он рассказал правду, и женщина, вместо скорби, обрушила на него поток проклятий, обвинив в сглазе и навлечении беды. Другой раз старейшины города потребовали узнать, будет ли урожайным год. Шаман увидел засуху и нашествие саранчи. Его прогноз высмеяли, назвав паникером, а когда видение сбылось, именно его объявили виновником, пославшим на поля порчу.

Тогда Корт, измученный ненавистью и страхом, сбежал.

Он поселился в тихом Хараде, затерянном на окраинах королевства, и закопал свои ритуальные принадлежности глубоко в землю, поклявшись никогда больше не прикасаться к ним.

Два года он был счастлив, обрабатывая клочок земли и наслаждаясь простым трудом. Пока Антланты не напомнили о себе. Болезни, одна нелепее и мучительнее другой, принялись терзать его тело. Решив, что на него наслали порчу, Корт в отчаянии отрыл свой тайник, раскурил благовония и погрузился в трехдневный транс, чтобы найти своего невидимого врага.

Но врагом оказался он сам. Его дух перенесся в бескрайнюю пустоту, где среди вращающихся звезд и туманностей возвышалась фигура из чистого света.

Это был Юланк, мудрейший Бог-Антлант. Его голос гремел не в ушах, а в самой душе Корта: «Ты спрятался, как трусливый щенок, в то время как мир слепнет во тьме! Мы дали тебе глаза, чтобы ты видел для тех, кто не может, а ты зажмурился! Ты думаешь, твоя душа принадлежит тебе? Встань и выполняй свое предназначение. Или умри в забвении».

Проснулся Корт, обливаясь холодным потом, с единственной мыслью в голове: жить. Гнев Антланта был страшнее любой смерти. Он пришел к князю Ириду, второму сыну короля Амара, и раскрыл свой дар. Принц, человек прагматичный, взял его на службу. Жизнь вошла в привычную колею: урожаи, роды, мелкие стычки с разбойниками. Корт говорил то, что от него ждали, и князь был доволен.

Но однажды Ирид, искренне любивший свой город, попросил заглянуть в будущее Харада. Корт, помня гнев Юланка, не посмел отказать. Он достал волшебные травы, вдохнул их дым и увидел ужас. Пламя, пожирающее знакомые улицы. Крики. Клинки повстанцев, сверкающие в зареве. И голову сына князя на пике.

Дрожащим голосом он поведал князю все, что видел. Ирид побледнел, но не поверил. «Мой город? Мои люди и мой сын? Они обожают меня! Ты лжешь, старик!» — закричал он. Весть о страшном пророчестве мгновенно облетела Харад. Толпа, еще вчера кланявшаяся шаману в ноги, теперь сбежалась к его дому с вилами и факелами. Его обвиняли в том, что он сам накликал беду, наслал порчу на любимого князя и желает городу погибели. Камни полетели в его окна, а яростные крики слились в единый гул: «Вон из нашего города, пророк несчастья!».

Его вышвырнули за ворота, позволив собрать лишь узелок с немудреными пожитками. «Хоть головы не лишился», — с горькой усмешкой подумал шаман и побрел прочь, к далеким границам.

Наконец он забрел в Белопустыню, затерянную на самой границе с враждебной Горкейлией. Помня указ Юланка, он не стал скрывать, кто он и зачем пришел. И вскоре с изумлением и горькой радостью обнаружил, что здешние жители… боятся его.

Они не ломились к нему за советами, не требовали заглянуть в судьбу. Они боялись его дара, а потому обходили его хижину стороной, лишь изредка оставляя у порога молоко, хлеб или кусок ткани — молчаливые дары, больше похожие на откуп. И это молчаливое, почтительное отчуждение было лучшей платой за все его страдания. Редкие предсказания перестали пугать и мучить шамана, и вот уже двадцать лет он делил жизнь с деревенскими жителями.

***

В маленькой, пропахшей дымом и солодом таверне Марк наконец-то позволил себе расслабиться. Глоток ячменного пива казался напитком богов. Повод был более чем веский — день рождения его друга и соседа Олла, а добродушный Олл не представлял праздника без шумной компании приятелей.

— За ясный день! За щедрого хозяина! — уже изрядно хмельной рыжий Рат поднял кружку, расплескивая пенное. — Пусть твой дом трещит по швам от детского смеха, а супруга твоя не устаёт дарить тебе сыновей!

Компания ответила дружным, густым гудением. Марк присоединился к общему веселью, стараясь отогнать навязчивую мысль о Аркине. До родов оставалось около месяца, и каждый день тянулся словно год, наполненный тихим страхом и надеждой.

— Твоё пожелание, друг, звучит сегодня как никогда вовремя, — с торжествующей улыбкой объявил Олл, и шум мгновенно стих. — Моя Лина порадовала меня. У нас будет второй ребёнок.

Таверна взорвалась рёвом. Казалось, мужики праздновали не рождение ещё одного земледельца, а великую победу короля Амара над ненавистным Лимаром. Марк искренне сжал плечо друга.

— Я очень рад за вас, — сказал он, и в его словах не было и тени лжи. — Антланты щедро благословляют ваш род. В наши дни иметь двоих детей — величайшее сокровище. Как поживает твой первенец, Олл-младший?

— Растёт настоящим богатырём и моей правой рукой! — рассмеялся именинник. — Ему пять, а он уже таскает из леса хворост и вовсю орудует деревянным мечом. У вас кто родится? Уверен, тоже наследник.

Марк лишь глухо рассмеялся, пряча взгляд в кружке. Он не сказал Оллу, что боится не того, что родится дочь. Он боялся, что не сможет прокормить ребёнка. Или — что Аркина не выживет. Или — что шаман скажет то, чего он не хочет знать.

— Это известно лишь древним Антлантам.

— Так спроси у них! — подмигнул Олл, понизив голос. — Завтра как раз собираюсь к шаману. Шесть лет назад он предсказал мне рождение сына. Ни разу он не ошибся.

— К шаману… — Марк задумался, и по его лицу пробежала тень. — Да, это было бы неплохо. Вот только… платить ему нечем.

Олл махнул рукой.

— Не бери в голову. Он не берёт монет. Принесёшь мешок репы — и всё. Только… — он понизил голос. — Не смотри ему в глаза. Говорят, кто посмотрит — тот потом неделю спать не может.

Марк усмехнулся.

— Ты сам-то смотрел?

— Смотрел, — тихо ответил Олл. — И не спал. Но сын родился. И Лина жива.

Он помолчал.

— Лина тогда тяжело ходила. Врач сказал — не выживет ни она, ни ребёнок. Я пошёл к нему ночью. Он открыл дверь, не спросив, кто я. И сказал: «Будет сын. И жена будет жива». Я не поверил. А через месяц — сын.

Марк молчал.

— Он не спрашивает, — добавил Олл. — Он просто знает. Приходишь — а он уже ждёт. И говорит то, что тебе нужно. Не то, что ты хочешь услышать. То, что нужно.

***

Шаман Корт уже собрался сесть за скудный ужин, расставив на столе скромную посуду, как в дверь постучали.

Нежданные гости в Белопустыне были редкостью. Корт насторожился.

За порогом топтались двое мужчин. Молча шаман провёл их в дальнюю комнату, где воздух уже был тяжёл от запахов сушёных трав и старого дерева. Он зажёг пучок благовоний, и дым тонкими синими струйками начал виться к потолку.

— Что беспокоит тебя, Марк, сын Дарро? — голос Корта прозвучал глухо, будто доносясь из-за толстой стены.

— Скажи, кого подарит мне через месяц моя жена? — попросил Марк, и в его глазах плескалась мольба.

Корт закрыл глаза. Его тело обмякло, затем начало мерно раскачиваться — из стороны в сторону, всё быстрее и быстрее, будто его уносило невидимой рекой. Голова запрокинулась, губы шептали что-то неслышное, а пальцы, словно плети, били по коленям в такт неведомому ритму. Воздух наполнился густым, дурманящим ароматом полыни и чего-то ещё, горького и древнего. Казалось, сама комната затаила дыхание, наблюдая, как дух шамана прорывается сквозь пелену миров. Вдруг он замер, будто наткнувшись на невидимую преграду, и его веки дёрнулись. Тишину разорвал резкий, хриплый выдох.

— Мальчик! — возвестил он.

Сердце Марка рванулось вперёд, затопив грудь волной ослепительного счастья. Он уже видел его — своего сына, с крепкими кулачками и ясными глазами, наследника, продолжателя рода, того, кто будет бегать по их дому, чей смех разбудит их жизнь. Князь Владислав платил за мальчиков — все знали. Но Марк думал не о деньгах.

— Теперь я, — бесцеремонно отстранил соседа Олл. Его лицо всё ещё сияло от счастья за друга. — Что ждёт моего второго ребёнка? Кто он будет?

Корт снова погрузился в транс. На этот раз его раскачивало сильнее, будто в него вселился злой, неукротимый ветер. Он скрипел зубами, на лбу выступили капли пота, а по лицу пробегали судороги, искажая черты. Он боролся с видением, сопротивлялся ему, и когда наконец его глаза открылись, в них читалась усталость и пугающая пустота.

— Твоя жена погибнет при родах, Олл, сын Олла.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и невозможные. Олл замер. Мир сузился до трескающегося голоса шамана.

Не может быть. Это ошибка. Не Лина… не его Лина…

— Как… предотвратить это? — прошептал он, и его губы побелели от ужаса.

— Начертания Антлантов нельзя изменить, — ответил Корт. — Их можно только принять.

город Чунь. страна Юланколия

Князь Владислав Светлейший, пятый отпрыск королевской крови, давно похоронил в себе малейшие помыслы о троне. Его владения на южных рубежах Юланколии напоминали богато убранную клетку. Мила выходила за него не по любви. Она выходила за пятого сына — потому что пятый сын был пустым местом, а пустое место можно занять. Она думала, что сможет. Она ошибалась. Он правил с тоской искусного писца: методично, безупречно и без единой искры. Войны, оборонительные тактики, бесконечные советы о пограничных укреплениях — всё это навевало на него лишь зевоту.

Судьба, однако, любила жестокие шутки: именно его земли первыми окажутся на пути горкейльской орды, если хрупкий мир даст трещину.

Его двор напоминал дряхлеющий, но всё ещё пышный цветник. Рыцари теперь куда реже затачивали клинки. Они толклись в тронном зале, словно перекормленные коты, лениво перемывая кости последней партии дорогого вина или просчитывая выгоды от очередной выгодной женитьбы.

Жена Владислава, княгиня Мила, наблюдая эту вальяжную толпу, невольно представляла, как при первых же боевых кличах эти напудренные щеголи побросают свои позолоченные доспехи и побегут, подбирая расшитые камзолы.

Зато в деревнях, за стенами ухоженных парков и вилл, жила иная Юланколия. Голодная, но цепкая. Рыбаки с руками, исчерченными шрамами от снастей и соли. Кузнецы с плечами, выкованными тысячами ударов молота. Землепашцы, чьи спины навсегда застыли в поклоне земле. Эти люди не знали толк в винах, но они встали бы насмерть. Не за княжеские замки и виноградники, а за свои выжженные солнцем поля, за плачущих в хижинах жён, за последнюю горсть зерна.

Пальцы Милы механически перебирали серебряные спицы. Готовое изделие, ещё хранившее тепло её рук, было аккуратно свернуто и отправлено в ларец из сандалового дерева. Там, в бархатной темноте, уже пылились тридцать семь таких же. Тридцать семь безмолвных, шерстяных свидетельств её заточения.

Её муж, столь вялый и равнодушный в делах управления, в стенах их общих покоев преображался в бдительного, дотошного тюремщика. Он отмерял её шаги взглядом, взвешивал её вздохи, просеивал сквозь сито своего подозрения каждое слово, которое ей дозволялось произнести. Вечерами он чаще всего являлся пьяным — его запах предвещал беду ещё до того, как раздавался скрип двери.

Сначала это были слова — отточенные, ядовитые, острые. Потом приходили прикосновения — грубые, исследующие, собственнические, оставляющие синяки на душе раньше, чем на коже.

Первый удар стал неожиданностью, оглушающей, жгущей болью стыда. Десятый — горькой закономерностью. Пятидесятый… Пятидесятый стал тихим, окончательным приговором. Не ей. Ему.

Она думала об этом с первого месяца. Тогда — как о фантазии. Потом — как о плане. Теперь — как о деле.

Тук-тук-тук.

Спицы отбивали чёткий, безжалостный ритм, словно отсчитывая такт последним дням князя Владислава.

На прошлой неделе, выпросив разрешение на посещение дворцовой библиотеки, она провела шесть часов в благоговейной тишине.

«Белая остропация», — шептали ей каллиграфические буквы, — «смерть быстрая и милосердная, подобная сну. Не оставляет следов, угасание подобно истощению от лихорадки».

Её пальцы скользнули по шероховатому пергаменту, перелистывая страницу.

«Розовый акелариум — мука долгая, но верная. Сердце сжимается медленно, день за днём, пока не разорвётся от напряжения. Схожие симптомы с чахоткой».

Кухарка Рита и знахарка Агата, помнившие ещё прежнего, доброго правителя, смотрели на неё понимающими глазами.

Влад и не подозревал, что уже много лет она исправно пьёт горький, вяжущий отвар из черничных стеблей и коры кизила — тот самый, что старая Агата готовила в глухом углу дворцового сада. Каждое утро. Каждый вечер. «Чтобы чрево твоё оставалось пустым, как высохший колодец, и не принесло плода от этого змея», — шептала знахарка.

***

город Итрат. столица Юланколии

Итрат — город белоснежных башен и бесконечных каналов.

В самом сердце этого великолепия, за неприступными стенами Дворца Вечного Лета, в звенящей тишине Тронного зала, король Амар восседал на нефритовом троне. Творение рук древних Антлантов, он был высечен из единой глыбы самоцвета, холодного на ощупь и бесстрастного, как сама идея власти.

И казалось, самАмар за долгие годы правления сросся с бездушным камнем. Его некогда могучее тело высохло и обвисло, утонув в парче. Лицо, испещрённое морщинами, походило на карту забытых земель. Но глаза… Они оставались неизменными — два полированных обсидиана, чёрные и непроницаемые.