Ты сможешь, даже если кажется, что оно того не стоит

© Юниор Мирный, текст, 2026

© «Геликон Плюс», макет, 2026

Глава 1. «Чей стук слышу Я? Это ты, беглец!»[1]

Годы мне потребовались, чтобы решиться написать эту книгу. Каждый раз меня останавливала одна и та же мысль: «Кто ты такой, чтобы учить других, если сам ещё не разгрёб завалы в собственной жизни?» Ниже пойдёт речь о вещах, о которых мужчины обычно молчат даже в кабинете врача: о неудачах в личной жизни, о поиске предназначения и обретении уверенности в себе.

Откладывая написание книги, я рассуждал так: сначала я стану «просветлённым» мудрецом, добьюсь успеха, найду идеальную женщину, а уже потом, с высоты своего величия, вывалю этот рецепт счастья вам. Но жизнь распорядилась иначе. Я прогрессировал в знаниях, но оставался одиноким и мало кому известным писателем.

И всё же два высказывания – одно из книги прошлого века, второе от современного блогера – усадили меня за клавиатуру и побудили приступить к делу. Сначала блогер задал в своём видео риторический вопрос: «А должен ли нейрохирург сам пережить операцию на мозге, чтобы успешно её провести?» Ответ был очевиден. И мне вспомнилась цитата из любимой старой книги: «Люди надеются – вот пройдёт оно, самое трудное, но за ним начнётся сладкая Амрита (нектар богов. – Прим. автора). Что же подумают люди, если сказать им, что за трудным придёт труднейшее!» [3, с. 172].

Я понял, что замер в ожидании этой самой Амриты – божественного нектара, который якобы должен пролиться на меня в конце пути. Но где та черта, переступив которую я получу моральное право на помощь другим? Сравнить меня сегодняшнего со мною же восьмилетней давности – разница колоссальна. Так зачем же я медлю? Жду просветления? Или той самой «девушки с обложки», чьё присутствие рядом сделает меня «состоятельным» в глазах толпы?

Стало ясно: ждать смысла нет. Трудности не закончатся, они будут лишь менять форму. Пора просто честно рассказать, что со мной все эти годы происходило, о проделанных усилиях и промежуточном итоге. А он вселяет надежду. И я решил: пишу как есть.

Отсюда мой псевдоним – Юниор Мирный. В моей юности было много света, но не хватало внутренней гармонии. Сегодня я стараюсь сохранить юношеский задор и любознательность, при этом проживать каждый миг своей жизни с миром в душе. Я учусь жить без страха перед будущим, и этот путь – от внутренней войны к гармонии с собой – и есть то, о чём я хочу рассказать. Для этого мне пришлось найти ответы на вопросы, которые я раньше боялся даже сформулировать. Я написал три романа, около двадцати песен, но понимаю, что до этого момента прятался за намёками и метафорами. Поэтому здесь буду говорить максимально откровенно.

На страницах книги я расскажу, какую странную и пугающую связь я обнаружил между маской ниндзя из своего детства, дурманом женской косметики, заколоченными окнами в старой видеоигре и… той главной причиной, по которой я десятилетиями чувствовал, что живу чужой жизнью. Мне довелось разобраться, почему я не встретил ту, которая была моей родной душой, хотя мы могли запросто столкнуться на проспектах Новосибирска, Петербурга или Москвы. Почему часть моей души оставалась в глубоком сне, пока я сам перебирал фальшивые роли, пытаясь выпросить у мира любовь взаймы.

Я приглашаю вас в это исследование не как учитель, а как человек, который сам искал ключи от наручников. Я опишу, как вскрывал механизмы самообмана – той самой завесы, что искажала мою реальность и заставляла «залипать» на внешнюю картинку, упуская саму жизнь со всей её глубиной. На собственном опыте я узнал, как мои комплексы и предрассудки, словно доски на заколоченном окне, блокировали мой путь к свободе. И почему чей-то холодный отказ – как выяснялось много позже – часто оказывался для меня более ценным даром, чем согласие. Данная книга о том, как я решился сорвать эти доски иллюзий с окна своей души.

Несмотря на то, что в книге без стеснения описаны чисто мужские проблемы, я уверен: женщинам она будет полезна не меньше. Любая попытка понять психологию противоположного пола неизменно приводит к тому, что начинаешь лучше понимать и самого себя. Вспомните символ Инь и Ян: в каждом поле содержится и частица другого. Так что я приглашаю в свой незримый дом и мужчин, и женщин.

Посмотрите на этот рисунок на следующей странице. «Чей стук слышу я? Это ты, беглец!» С детства я чувствовал парализующую неуверенность в своих силах и надеялся, что, когда я стану взрослым, это пройдёт как-то само собой. Однако годы шли, росло моё тело, росло число полученных дипломов – но растерянность и страх перед будущим оставались моими попутчиками.

Неудачи с женщинами ранили меня сильнее всего. Они случались на всех этапах общения. С кем-то это был болезненный отказ во время знакомства, который бил по моей самооценке. Но гораздо тяжелее было принять, когда девушка говорила мне «да», уже находясь в моей постели, но моё тело раз за разом подводило меня. Когда она с расстроенным и непонимающим лицом садилась в такси, думая, что не привлекла меня физически, я не знал, как объяснить ей свою «неисправность». Я и сам долгое время не мог с этим разобраться, но после долгих поисков ответ пришёл, и я собираюсь об этом рассказать.

Что ж, начну со своего детства. Эта часть рассказа может прозвучать слегка драматично, хотя сейчас, печатая это на клавиатуре, мне удаётся сохранять здоровый критицизм. Просто в детском возрасте этой брони у меня ещё не было.

Я рос очень тревожным ребёнком. Лет в пять, помню, родители купили мне яркую книгу со сказками. Я был в восторге, пока в первый же день случайно не надорвал страницу – всего на полсантиметра. Для меня это стало катастрофой мирового масштаба. Мир, пахнущий свежей типографской краской, вдруг треснул.

Я ревел так долго и безутешно, что родители втайне от меня сходили в магазин и уговорили продавщицу поменять экземпляр. Когда я обнаружил, что книга снова цела, я поверил в чудо. «Как это вышло?» – спросил я. «Чудеса случаются», – ответили мама с папой. И только спустя несколько лет мама призналась в подмене. Выяснилось, что я увидел неповреждённую книгу благодаря состраданию и хитрости взрослого, а не благодаря тому, что долго плакал. А мне ведь так хотелось верить, будто порванная страница волшебным образом срослась сама из-за моих неистовых рыданий! Что для исправления реальности достаточно одного моего желания! Но именно тогда я впервые осознал, что мои слёзы не всесильны.

Первый опыт нахождения в коллективе оказался для меня болезненным. В шесть лет родители привели меня в детский сад, но уже через месяц вынуждены были забрать. Иначе я бы просто затопил наш дом слезами. Мне тяжело было первому вступить в контакт с незнакомыми ребятами, а они меня чурались. Могу предположить, что из-за моей застенчивости и угрюмости.

Впрочем, даже тогда я не обижался на ребят, а спустя годы сумел посмотреть на ситуацию их глазами и понять их. Да, мне было грустно и одиноко в этом чуждом мне месте с посторонними людьми. Дети же хотели играть и веселиться и не обязаны были подстраиваться под чрезмерно замкнутого новичка.

Наверное, это входило в обязанности воспитательниц – как-то подключить меня к игре и к общению в коллективе. Но я уже толком не помню: возможно, они и пытались это сделать, но я ни в какую не хотел. Я просто сидел отстранённо в углу и иногда плакал. Там, в пыльном углу детсадовской комнаты, я впервые примерил на себя ту чёрную маску беглеца с картинки, которую не мог потом снять десятилетиями.

Ещё часто плакал мальчик Тёма – он был меньше и, кажется, младше меня. Воспитательницы, видя наш «дуэт», недоумевали: «А ты-то чего ревёшь? Ты же большой!» Но мои габариты не спасали: внутри я был таким же беззащитным, как и Тёма. Парадоксально, но именно эта общая боль нас и сблизила. Рядом со мной ему становилось спокойнее, а я впервые в жизни ощутил ответственность за другого, став для Тёмы старшим приятелем.

Через несколько недель я всё-таки выплакал у родителей право на возвращение в родные пенаты. Мама спросила тогда: «Не останешься даже ради Тёмы?» Я ответил, что не останусь.

Поскольку оставлять меня одного в том возрасте было нельзя, я часто ходил с папой на его занятия в университете, где он преподавал. Забавно: я перешагнул вузовский порог раньше, чем школьный. Этот факт до сих пор вызывает у меня улыбку, но тогда это было лишь очередным способом спрятаться от сверстников за спинами взрослых.

Но прятаться вечно было невозможно, и за школьную парту мне всё-таки пришлось сесть. Первый класс особо ничем не запомнился, а во втором у меня появился друг. Из-за его вспыльчивости одноклассники его «буллили», но мне почему-то захотелось с ним пообщаться. Я не знал, как установить с ним контакт, ведь он, уставший от издевательств, привык видеть вокруг одних врагов. В какой-то момент я несильно ткнул его рукой в поясницу, а сам бросился наутёк. Я позволил ему догнать меня у стены, а он прижал меня к ней спиной. Он посмотрел на меня снизу вверх уставшими от травли глазами и прокричал: «Ну а тебе-то чего надо?!» Но я не собирался с ним конфликтовать: прижатый спиной к стене, я смог сломать стену молчания между нами.

Вообще я был безмерно наивен в те годы. Это сейчас мне смешно, а тогда это была моя реальность, в которой мультфильмы и жизнь разделяла очень тонкая, почти невидимая грань.

В третьем классе мы с вышеупомянутым другом вели затяжную зимнюю войнушку: постоянно дрались с двумя одноклассниками. Мы были сильнее физически, но они раз за разом обставляли нас за счёт хитрости и ловкости. Почти каждый день мы возвращались домой проигравшими. И вот после очередного поражения мой друг в сердцах воскликнул: «Надо превратить одного из них в муху, а другого – в таракана!»

Для кого-то это могло бы оказаться просто злой шуткой. Но не для меня. Вскормленный сюжетами о черепашках-ниндзя, где мутации происходили почти в каждой серии, я воспринял это как прямое руководство к действию. В свои девять лет я обладал сомнительным качеством: я безоговорочно верил любому, кто говорил что угодно с абсолютной уверенностью. Если друг сказал «надо превратить», значит, технология существовала.

Я решил не откладывать наше «мутационное возмездие». Пока сверстники просто играли в снежки, я развернул дома секретную лабораторию. Вечером того же дня на кухонном столе появилась стеклянная банка с первым «запасным телом» – пойманным тараканом. Я заботливо капал ему воду и крошил печенье, оберегая этот будущий сосуд для души врага. Вскоре компанию ему составила и муха. Я смотрел на них не просто как на насекомых – я видел в них часть плана нашей скорой мести.

Когда я, сияя от гордости, сообщил другу, что всё готово и «объекты» ждут часа икс, он ледяным тоном опустил меня на землю: «Ну хорошо. Теперь осталось найти аппаратуру для превращения». Эта фраза прозвучала как холодный душ. Моя фанатичная вера разбилась о сухую логику. Ни один из моих питомцев не дожил до того дня, когда я нашёл бы способ скрестить реальность с мультипликационным безумием.

Смешно? Возможно. Но именно эта детская готовность кормить таракана ради «великой» цели спустя десятилетия превратилась в другую мою одержимость – отыскать «аппаратуру» для трансформации собственной души. Я всё так же искал способ превратить «насекомое» внутри себя во что-то стоящее. Только инструменты стали другими.

Ещё, помню, в детстве мне нравилось рисовать. Уже тогда мне было с чем сравнивать: мой старший брат (у нас разница четырнадцать лет) был художником от Бога. Тем не менее я принимал своё весьма скромное умение рисовать как часть себя – и с удовольствием создавал свои довольно специфические картины. В основном я рисовал трансформеров, черепашек-ниндзя и автобусы с грузовиками.

Между прочим, в случае с рисованием автобусов – ещё в пять лет – впервые начала проявляться моя склонность к навязчивым мыслям. Дело в том, что эта тема была для меня настолько важной, что нарисовать сам автобус я просил своего талантливого старшего брата, а вот разукрасить его фломастерами или карандашами доверял уже себе.

И очень часто, получив от брата аккуратно нарисованный автобус, я впоследствии разукрашивал его не так, как бы мне того хотелось. Меня это ужасно расстраивало, и я в слезах бежал к маме с вопросом: «А нарисует ли мне брат ещё один эскиз?» Мама отвечала, что непременно нарисует. Но моя тревога почему-то не уходила, и я переспрашивал: «А точно нарисует?» – «Точно?» – «А если он вдруг откажется нарисовать, что мне тогда делать?» – «Тогда я его попрошу». – «А если он всё же не согласится?» – «Тогда я очень-очень его попрошу!» – «А если…»

Иногда мама от безысходности убегала в другую комнату и запирала дверь, так как уже не знала, что отвечать на очередное «а что если?» Не знал и я, как мне унять свою тревогу. Я просто в слезах колошматил дверь, пока мама не открывала её и не начинала жалеть своего гипертревожного отпрыска.

Ещё одна дверь открылась передо мною много позже, через двадцать лет – в кабинет психотерапевта. Об этом я буду подробно рассказывать по ходу книги. Мне было жизненно необходимо разобраться с этим – всю жизнь преследовавшим меня – «а что мне делать, если…» Уже тогда я понимал: если так пойдёт и дальше, то следующий дом, двери которого передо мною распахнутся, окажется жёлтым. Но я-то стремился к свету – и к совсем иному цвету.

Возвращаясь к теме рисования: я душевно принимал свои рисунки, радовал ими родителей и смешил брата… пока не пошел в школу. Там за наши работы начали ставить оценки. И в конце концов я стал злиться, что мои рисунки оценивают ниже, чем у многих других ребят. В основном я получал четвёрки, но искренне не мог понять: зачем измерять баллами то, что просто приносит радость?

Когда со второго класса начался английский язык, случился неоднозначный эпизод. С раннего детства мне было физически тяжело говорить неправду. И вот учительница попросила меня повторить фразу: «Я хочу завести щенка и котёнка». Но я спросил нашего педагога: «А что мне говорить, если я правда не хочу ни собаку, ни кошку?» Учительница в ответ накричала на меня. Ей не было дела до моих желаний – ей нужно было, чтобы я просто выполнял задания, а не изливал ей на уроках свои душевные пристрастия. Я не стал нервировать её и произнёс-таки «нужную» фразу.

Мне тридцать восемь, и я до сих пор не хочу ни кошку, ни собаку. По-английски говорю бегло – за семнадцать лет выучил его неплохо. Но тогда, в третьем классе, для меня было важно говорить правду на любом языке.

Заглядывая вперёд: я отучился десять лет в школе, пять в университете на лингвиста и ещё два года в магистратуре на менеджера. Семнадцать лет жизни. И я не помню ни раза, когда шёл с занятий с мыслью: «Как здорово – наконец-то я понял то, что для меня важно!» Если факультет в универе – с его английским и китайским, о котором я горько пожалел на третьем курсе, – я выбирал сам, то в случае со школой, разумеется, всё было решено за меня. Семнадцать лет я покорно поглощал информацию, которая никак не резонировала с моей сутью, чувствуя себя заложником процесса, смысл которого от меня ускользал.

В детстве, сидя за партой, я искренне не понимал, зачем надрываюсь ради того, что почти никогда не применяю в жизни. Спроси меня сейчас – я не отличу гиперболу от параболы, а двузначные числа суммирую на телефоне. Говорят, таким обилием информации нам формировали нейронные связи и приучали к труду. Скажу за себя: если бы я понимал, как именно мне пригодятся эти знания, я бы в школе разве что не ночевал. Вместо абстрактных формул я с самого раннего возраста хотел знать ответы на совсем другие вопросы.

Почему к одним людям тянет, а к другим нет – вопреки всякой логике? Есть ли здесь что-то невидимое глазу, что можно измерить научно? Возможно ли как можно раньше определить, к чему конкретно у меня имеется талант, и развиваться именно в этом направлении, оставив остальным предметам лишь краткий ликбез? И главное: можно ли помочь мне разобраться – или хотя бы не мешать понять, – ЧТО я по-настоящему люблю?

Природа взяла своё, и вскоре детские игры стали вытесняться другими интересами. Новый мир открылся мне, когда в двенадцать лет начала стремительно развиваться половая система. И так уж получилось, что я сперва посмотрел «вдаль»: влюбился в солистку популярной поп-группы. Через администратора сайта я раздобыл адрес её электронной почты и даже завязал переписку. Сейчас я уверен, что отвечала не она, а сотрудник, обнадёживающий влюблённых малолеток. Но как я мог это проверить? Да и хотел ли? Мне достаточно было верить.

Уже тогда я познакомился с чувством абсолютной немощности и растерянности. Оно сопровождало меня ещё не одну десятилетку. Но что я мог делать, кроме как писать на чей-то почтовый ящик письма с детскими признаниями?

В старшей школе причина моих мучений стала более осязаемой. Это была девочка классом старше – высокая, статная, с уверенным взглядом голубых глаз. Подойти и заговорить с ней казалось мне чем-то за гранью возможного; я был уверен, что просто потеряю сознание от страха. Поэтому я лишь ходил мимо открытых дверей кабинетов, выкраивая секунды для созерцания её красоты. Чтобы глушить боль от этой дистанции, под баллады любимой группы Bon Jovi я безостановочно мечтал о том, как мы будем вместе. Но, казалось, каждая нота отрывала от моего сердца новый кровоточащий кусок. Именно так я чувствовал это тогда, ещё не пройдя через горнило земных страстей, а только начиная обжигаться.

Пытку усугубляло то, что моей «избраннице» нравился мой лучший друг. Я видел, как она смотрела на него, и от этого становилось ещё больнее. В песне Бон Джови Always были слова: I wish I was him, ’cause those words are mine – «Я хотел бы быть им, ведь слова, что он говорит тебе, на самом деле мои». А моему другу, по иронии судьбы, эта девушка была безразлична. Это приносило мне небольшое облегчение, но я всё равно ему завидовал. Я очень хотел оказаться на его месте, чтобы хоть раз поймать на себе её влюблённый взгляд.

Многие женщины, читая это, наверняка вспомнят того самого молчаливого парня из параллельного класса. Вы проходили мимо, едва задевая его плечом, и не знали, что в этот момент в его груди разворачивалась катастрофа. Он не был «странным» – он просто не имел «аппаратуры», чтобы превратить свой внутренний космос в одно-единственное слово. Среди звёзд своей галактики он оставался без самой главной, недостижимой им звезды.

Без своего голубоглазого светила оставался и я. Джон Бон Джови раз за разом напевал у меня в наушниках: I’ll be there ‘till the stars don’t shine – «Я останусь рядом, пока звёзды не погаснут…» Меня бы не выручил этот «рецепт». Сколько бы я ни ждал, девочка, о которой я мечтал, не пришла бы ко мне. Нужно было что-то сделать самому, но я понятия не имел тогда, как воплощать желания в жизнь.

Позже наш «любовный треугольник» превратился в квадрат. Я нравился подруге моей «избранницы». Она буквально ходила за мной по пятам, но к ней моё сердце осталось холодным.

Меня интересовала только та высокая девушка. Под звуки ещё одной песни In These Arms я воображал, как «обнимаю её, падаю перед ней на колени и клянусь, что никогда её не покину, лишь бы только она была в моих объятиях». Тогда я ещё не понимал, что мужчине противопоказаны розовые сопли, если он хочет, чтобы его воспринимали всерьёз.

Фильмы моего детства – «Человек-паук», «Мортал Комбат», «Блэйд» – только подливали масла в огонь фантазий. В них я спасался от одиночества. В каждом сюжете был супергерой, который спасал мир, после чего красотка, не замечавшая его раньше, наконец признавала в нём героя и влюблялась в него. И я охотно окунался в эти спасительные грёзы: представлял себя суперменом, по которому вздыхают женщины, а не немощным подростком. Я внутренне прятался за масками экранных бойцов, потому что не знал, как предъявить миру своё собственное лицо.

Сильнее всего меня зацепил «Мортал Комбат», особенно сериал «Завоевание». В нём были моменты, которые меня по-настоящему тронули. Главные герои отважно шли на помощь друг другу через любые опасности. То, как это происходило в последней, двадцать второй серии, до сих пор выбивает у меня слёзы. А пятый эпизод сериала под названием «Эссенция» поистине можно назвать символом надежды. Жестокий узурпатор Шао Кан захватил цветущее некогда царство, обратив его в сплошные руины. Однако остался крохотный цветок, в котором заключалось само сердце, эссенция этого царства. И если бы цветок удалось спасти, то и само царство однажды смогло бы подняться из руин.

И временами я чувствовал, что и во мне тихо горит неугасимый свет, которому нужно помочь разгореться сильнее. Ещё будучи ребёнком, я пообещал себе, что сделаю всё ради этого. Этот огонёк не должен был потухнуть под обломками страха и боли.

Должен предупредить: о сериале «Мортал Комбат: Завоевание» я буду заводить речь ещё несколько раз. Для мужчин, выросших в девяностые, это может стать поводом для ностальгии, у меня же на это есть три причины.

Во-первых, этот сериал многократно вытаскивал меня из болота печали, не давая сломаться в минуты глубочайшего одиночества. Во-вторых, многие важные вещи я осознал именно через него – спустя годы выяснилось, что в этом произведении поднимались поистине судьбоносные вопросы. В-третьих, мир «Завоевания» научил меня лучше понимать женщин. И вовсе не потому, что красавиц в кадре было просто не счесть. Именно погружаясь в эту – пускай и придуманную – вселенную, я впервые познал, что такое наслаждаться моментом, созерцать и никуда не спешить. Женщинам это даётся легче по самой их природе, а для меня, вечно тревожного подростка, это стало спасительным навыком. Но сейчас я забежал далеко вперёд.

Когда рубеж тысячелетий был пройден, кинопроекты становились всё более блистающими и пестрящими спецэффектами. Однако теперь они терзали только сетчатку моих глаз, а не душу. То, на что тратились многомиллионные бюджеты, вылетало из памяти уже через двадцать минут. «Завоевание» же своей достоверностью – боёв, акробатических трюков, локаций – возвращало к живой правде кадра, а его мрачный финал, показавший суровые законы земного мира, не смогли стереть из моей души и двадцать прожитых лет.

Облечённое в форму героического фэнтези «Завоевание» говорило о жестокой правде, отказываясь развлекать толпу. Это уберегло его от глянцевых ремейков: сериал остался забытым в массах, но сохранился в сердцах тех, кто сумел его услышать. Он словно превратился в почтовый ящик родного старого дома, укрытый от спам-почтальонов, неподвластный времени и надёжно хранящий одно-единственное, по-настоящему важное письмо от близкого человека, которое не захочется выпускать из рук.

Правда, тогда, уже в новом тысячелетии, мало кто из сверстников сохранил свою увлечённость этими вымышленными мирами. И во дворе, и в школе надо мной часто смеялись из-за того, как долго я увлекался трансформерами, черепашками-ниндзя и «Морталом Комбатом». Мол, возраст уже не тот. Раньше мы с парнями охотно разыгрывали из себя киборгов или состояли в «секретном черепашьем братстве», где я всегда был главным заводилой. Но потом все вокруг резко «выросли», а играть тянуло только меня одного.

В этом я вижу две причины. Во-первых, мне всегда хотелось быть частью чего-то большего – я буквально обожал само слово «братство». Во-вторых, школа методично истребляла в моей душе веру в волшебство, и миры фэнтези оставались единственной незаросшей тропинкой в неизведанное. Но наше «братство» всё равно распалось. Друзья предпочли стать «взрослыми», а я остался со своими героями, не желая признавать, что волшебство обязано уходить вместе с детством. Тогда это казалось поражением, но сегодня я понимаю: та детская открытость и была живым ростком моей будущей Сущности, моей эссенции, не подвластной ни школе, ни вузу, ни Шао Кану. Именно эту внутреннюю основу человека я и называю в книге Сущностью. Это ключевой термин моей работы, и он пригодится нам ещё много раз. Чтобы стать Настоящим в реальности, а не в кино, нужно было во что бы то ни стало сохранить в себе эту способность верить в «невозможное». И я оберегал это своё право на чудо – без него взросление стало бы простым выгоранием дотла.

Глава 2. «Вот Я скажу тебе: Ты бежал от Меня так заботливо, Как строил прежде Мои дома»

Снова и снова пересматривая любимые фильмы, я не заметил, что в мой мозг закралось опасное убеждение. В какой-то части себя я искренне верил, что, если стану таким же сильным и смелым, как Человек-паук, Блэйд или Саб-Зиро, меня разом полюбят все женщины. Я старался не думать о том, что для большинства из них драки попросту отвратительны. Я тонул в сладких грёзах, как совершаю некий грандиозный, заметный для всех подвиг, а следом получаю любовь и восхищение пока что недоступной мне красавицы.