"Торгуты"

Глава 2.

Ночь властвовала над землей, сковывая ее всё более лютым холодом. Небесный свод, кристально чистый, превратился в бездонную пропасть из темного сверкающего льда, по которому звезды, словно торопясь исчезнуть, стремительно скользили на запад.

До рассвета, назначенного часом отъезда, оставалось уладить еще бесчисленное множество дел.

Зимние кочевья Торгутской орды раскинулись вдоль Волги на полторы сотни верст к северу и югу, давая приют четыремстам тысячам душ – мужчинам, женщинам, детям. В зимних укрытиях и загонах томилось пять миллионов лошадей, рогатого скота, коз и овец, чье теплое дыхание поднималось в морозный воздух густым паром.

Торгутская орда, в древнемонгольском укладе именуемая Торгутским Знаменем, делилась на тринадцать дивизий, или улусов, под властью княжеских вождей. Самым обширным был улус Убаши-хана, состоявший из десяти аймаков — полувоенных округов, управляемых избранными воинами-зайсангами. Среди других крупных улусов, насчитывавших более одного аймака, выделялись владения двоюродного брата хана - Цебека, двоюродного брата его матери - князя Бамбара, его зятя Галдана, Дондеркова, дяди князя Цебека, а также Заатуна, Буурона, Сапсора и Кератова.

Аймаки, в свою очередь, дробились на хошуны – поселения, состоящие из десяти-двадцати кибиток. Эти круглые войлочные жилища обычно группировались по кровному или брачному родству, либо по признаку службы. Во всех волжских улусах Торгутской орды насчитывалось более пяти тысяч хошунов

Теперь все эти хошуны, разбросанные по территории в две с половиной тысячи квадратных верст, пробудились к жизни — их наполнили гул голосов, топот ног и суета торопливых сборов. Кибитки, загоны и укрытия разбирались, а всё, что могло гореть и не подлежало перевозке, складывалось в огромные костры, вздымавшиеся ввысь на многие версты вдоль восточного берега Волги. Ночной холод был настолько пронизывающим, что даже эти пылающие столпы казались лишь ледяными шпилями на фоне неба, а их дым — красной порошкообразной изморозью, что оседала в воздухе, смешиваясь с дыханием стужи и предчувствием далекого перехода.

Холод пробирал до самых костей, и люди, не прерывая работы, то и дело окликали соседей — и в каждом возгласе сквозил один и тот же тревожный вопрос, что терзал всех без исключения:

- Как думаете, река замерзнет? Дербетские улусы переправятся?

У каждого на этот счет было свое мнение, и голоса сплетались в неровный, беспокойный гул.

- Да, — уверенно отвечали одни.

Другие качали головами:

- Нет. Говорят, западные улусы предпочитают остаться.

А кое-кто пускался в долгие рассуждения, приправляя слова старинными преданиями:

- Во времена моего деда жил один мусульманин — он купался в реке каждый день, пока она не начинала схватываться льдом. Однажды, в такой же студеный день, он вошел в воду… и, по воле Небес, лед сковал реку прежде, чем он успел доплыть до берега!

Но всё чаще звучали иные вопросы — насущные, горькие, вырывавшиеся будто против воли:

- Что же, придется мне оставить эту прекрасную телегу, которую я столько дней мастерил?

- А что делать с моими тремя больными овцами? Убить их, что ли?

Вплетались в этот гомон и горестные упреки:

- Если иные, о ком мы слышали, берут с собой даже каркасы своих кибиток, то почему мы должны довольствоваться одними походными палатками?

В целом же люди оставались добродушны даже посреди этой лихорадочной спешки. Они были слишком поглощены захватывающим волнением дерзкого предприятия, чтобы тратить силы на долгие споры из-за мелочей.

Хошуны наполнялись невообразимым гвалтом — он сплетался из блеяния овец, мычания скота, рева ослов, долгих печальных, дрожащих криков мохнатых бактрийских верблюдов и пронзительных голосов просыпающихся детей. В этом шумном хаосе отдельные жалобы недовольных почти тонули, растворяясь в общем гуле сборов.

В самый разгар этой суматохи и въехал Субэдэй. Он проводил Кедар-чаб к белой войлочной кибитке ее брата — перед ней в землю был воткнут императорский сине-белый вымпел, гордо реявший на ветру. Прощание вышло внезапным: Субэдэй резко развернул коня и, рассмеявшись, весело помахал мушкетом на прощание. Чувствуя, как стремительно тает ночь, он спешил пробраться сквозь оживленные поселения к аймаку своего отца.

Аймак зайсанга Темуру был довольно крупным подразделением в составе особого улуса Убаши-хана — он объединял более сорока хошунов. В большинстве этих скоплений кибиток, похожих на небольшие деревни, Субэдэй с облегчением заметил, что хошунные офицеры — шуленги и демчи — уже сумели навести относительный порядок среди всеобщей неразберихи.

Многие кибитки уже были разобраны. Решетчатые каркасы стен весело плясали в огромных кострах. Дети, окружившие пламя, смотрели на огненный танец широко распахнутыми глазами, полными восторга и трепетного предвкушения.

Длинные жерди, прежде служившие основой для крыш, теперь были заботливо заострены и превращены в копья — всё в строгом соответствии с указаниями Убаши-хана и Военного совета. Толстые серые войлоки, еще недавно укрывавшие стены и крыши кибиток, лежали грудами вокруг, готовые обернуть вьючных животных и телеги и стать для них защитой в долгом пути.

Белая кобыла Субэдэя баркульской породы осторожно пробиралась сквозь этот хаос — мимо костров, детей, лающих собак и суетящейся домашней живности. Она то и дело останавливалась, чутко поводя ушами, пока Субэдэй разрывался между сотнями вопросов, сыпавшихся со всех сторон. Он осматривал оружие воинов, вслушивался в доклады, обсуждал с шуленгами запасы провизии и воды, сверял порядок марша.

Наконец, добравшись до хошуна своего брата Гедесу, Субэдэй не обнаружил и следа привычной суеты. Вокруг царили тьма и тишина, лишь изредка нарушаемые приглушенным бормотанием нескольких стариков, стоявших у частокола загона за кибиткой брата. Среди них был Хоочин — отец Гашун, невестки Субэдэя. Хоочин, давно знакомый собакам Гедесу, с видимым усилием удерживал их на расстоянии, пока они с приятелями вели тихий разговор.

Собаки, почуяв чужого, с лаем и щелканьем оскаленных зубов бросились к ногам Субэдэя. Тот ловко отбился от них длинной плетью и подъехал к мужчинам.

- Ну? — спросил он.

- Мы говорили с Гашун, — ответил один из стариков, — но она отказывается что-либо делать по нашему указанию.

- Гедесу еще не вернулся, — пояснил другой.

- Тогда будет по моему указанию! — воскликнул Субэдэй. — Разбирайте кибитки, собирайте скот! Готовьтесь — мы уходим на рассвете!

Не тратя времени на дальнейшие препирательства, он пробился сквозь стаю всё еще огрызавшихся собак к двери кибитки брата. Спешился, громко постучал — и, не дожидаясь ответа, ворвался внутрь.

Жену брата, к которой Субэдэй интуитивно не питал ни капли симпатии, при рождении нарекли иным именем — не тем, что звучало теперь в обиходе. И это казалось почти зна́ком: подобно тому, как имя Гедесу, означавшее «живот», с поразительной точностью подходило его брату и неизменно вызывало у всех улыбку, так и имя Гашун — «горькая» — словно заранее предначертало ее натуру, окрасив ее характер этой самой горечью.

Внутри кибитки, возле небольшого очага из кизяка, тлевшего в железной жаровне, стояла Гашун — худая, злая, небрежно одетая. Она прожигала Субэдэя взглядом, в котором не было ни капли покорности.

- Одевайся! — резко бросил он.

- Убирайся! Вон! — в голосе Гашун клокотала ярость. — Кто ты такой, чтобы отдавать приказы в доме твоего брата?

- Я теперь лейтенант-зайсанг, — ответил Субэдэй, и в его тоне невольно проскользнула гордость, которую он тщетно пытался скрыть за суровостью.

Она презрительно рассмеялась — звук вышел сухим, колючим, будто треск ломающихся веток. Медленно, нарочито неторопливо, Гашун начала расстегивать свой длинный красный халат, словно каждым движением хотела растравить его терпение.

- Ты, мелюзга? А что твой брат?

Субэдэй фыркнул, стараясь не поддаться на провокацию:

- Он слишком толстый и думает только о себе.

- Ах, а ты! — язвительно протянула Гашун, растягивая слова, будто смакуя каждое. — Ты и твой прекрасный белый конь! Строишь из себя принца…

С вызывающим жестом она распахнула халат, обнажив часть желтоватой, иссушенной временем кожи. Субэдэй отвернулся — отчасти из стыда, отчасти чтобы унять вспыхнувший в груди гнев.

- Ты прекрасно знаешь, — пробормотал он, не глядя на нее, — что хан подарил мне этого коня за победу в скачках два лета назад.

- О, я прекрасно представляю, за что именно ты получил эту лошадь, — процедила Гашун с нарочитой необъяснимой злобой. — От кого и за какие милости и удовольствия, на самом деле!

В ее взгляде плескалась такая мстительная горечь, что казалось — еще мгновение, и она выкрикнет имя Кедар-чаб, обрушив на Субэдэя поток клеветы и лжи. Не в силах вынести этого, он молниеносно шагнул к ней и грубо зажал ей рот ладонью.

- Ты лжешь! – выдохнул он.

Но вместо того, чтобы сопротивляться, вырываться или кричать, она вдруг словно обмякла в его руках. Глаза ее из колючих и злых сделались полными томной нежности; халат распахнулся шире, и даже сквозь плотную ткань своей одежды Субэдэй ощутил жар ее тела. Пристыженный и смущенный, он отнял руку от ее рта. Она тихо застонала, почти заскулила:

- О, Субэдэй! Я просто ненавижу ее за то, что она завладела твоим сердцем…

- Да, но она… но я не люблю ее… то есть, я просто… — он запнулся, задыхаясь от гнева и неловкости, слова путались, рассыпались, не успевая складываться во фразы.

Гашун, жадно ухватившись за эти сбивчивые оправдания, вцепилась в него, будто тонула и видела в нем единственное спасение.

- Ах, мой Субэдэй, да и она не любит тебя — поверь мне, женщине! Она лишь хочет использовать тебя и выбросить, как ненужную вещь! — закричала она, содрогаясь всем телом, и потянулась к его губам с измученным стоном. — Разве я так противна тебе теперь, когда мы здесь совсем одни?

Субэдэй был так напуган происходящим, что им владел скорее леденящий ужас, чем стыд. На его лице отразилась целая буря чувств — отвращение, ненависть, страх, — столь явные и беспощадные, что ему даже не пришлось отталкивать Гашун. Увидев это, она резко отшатнулась, и в ее глазах вновь вспыхнула холодная, колючая горечь.

- Вот, значит, как! — процедила жена брата, и ее губы сжались в тонкую, злую линию, похожую на лезвие уродливого ножа. — Отлично… Тогда пусть будет так!

Субэдэй вылетел из кибитки в ночную тьму, оставив дверь широко распахнутой. Вскочив в седло, он с остервенением хлестнул плетью назойливых собак, что всё еще крутились под ногами. На мгновение его охватила дурнота, горькая и тяжелая, словно воздух вдруг стал ядовитым.

Он медленно проехал через хошун. Старики, восприняв его слова как приказ, уже поднимали людей и начинали разбирать кибитки. Субэдэй направил коня к хошуну своего отца, расположенного неподалеку.

Внезапно кто-то резко дернул его за рукав. Обернувшись, он увидел всадника, подъехавшего сзади. Это был Багха — один из шаманистских жрецов-колдунов, которых буддийские ламы терпели как низшую ступень духовенства, мирясь с их популярностью среди суеверных масс. Сегодня Багха был одет не в церемониальные одежды, а, как и все остальные торгуты, в практичный дорожный костюм, пригодный для тяжелого зимнего перехода. Он добродушно взглянул на Субэдэя и спросил:

- Ну, приятель, что с тобой? Выкладывай.

Субэдэй слабо улыбнулся.

- Не могу, – ответил он.

Шаман цокнул языком — звук вышел коротким, сухим, будто камешек ударился о камень.

- Женщина, держу пари, — протянул он с легкой усмешкой.

- Послушай, Багха, — выпалил Субэдэй, ощущая острую, почти отчаянную потребность выговориться именно такому доверенному человеку, как шаман. — Я не люблю говорить плохо о людях, ты знаешь… Но тебе я должен это сказать, потому что она замышляет зло… Это Гашун, жена моего брата. Можешь ли ты предотвратить ее злодеяния?

Он с надеждой посмотрел на Багху.

Шаман задумчиво погладил подбородок, будто взвешивая каждое слово, которое еще не было произнесено. Потом тяжело вздохнул.

- Река может быть сладкой в своих истоках, — неторопливо изрек он, — но, достигая моря, она становится соленой. Так и благие намерения, попав в душу злой или озлобленной женщины, глядящей на доброго человека, неизменно превращаются в горькие и злобные мысли.

Он вновь вздохнул, на этот раз — сокрушенно.

- Это будет нелегко. Придется приготовить множество снадобий, а дело это не из дешевых.

Не задавая лишних вопросов, Субэдэй сунул руку за пазуху, где на груди хранился небольшой мешочек. В нем лежала горстка рублей, сэкономленных с осенней продажи овец и коз. Не раздумывая ни мгновения, он протянул мешочек шаману.

- А! — воскликнул Багха, взвешивая кошелек в руке. — Этого будет достаточно, да, вполне… Не волнуйся! Мне придется изготовить немало снадобий, мой мальчик, чтобы уберечь от беды сам знаешь кого!

С этими загадочными словами он внезапно подстегнул коня и умчался. Субэдэй нахмурился, гадая, откуда Багха знает, кого он имеет в виду. Но время не терпело, и, поскольку дело было поручено Багхе, Субэдэй, почувствовав облегчение, развернул коня и направился в хошун своего отца.

В лагере кипела оживленная суета, но в ней уже чувствовался порядок. Погрузка вьючных животных шла полным ходом: одни еще утопали в войлочных тюках и клубках веревок, на других уже возвышались туго затянутые подпругами и веревками грузы.

Два из трех любимых бактрийских верблюдов Темуру нетерпеливо били о твердую землю копытами, туго обмотанными несколькими слоями ткани, чтобы сберечь их в долгом пути. Верблюды издавали утробные, протяжные крики, полные тоски: высоко на вершине груза, вне досягаемости их взглядов, были привязаны их телята, и животные начали переживать из-за этой горькой разлуки.

Горбун Тенек метался от костров к животным и обратно, не переставая болтать и размахивать руками в диких, как пляшущее пламя, жестах, — словно встревоженная обезьянка, не способная угомониться ни на миг. Его суетливость скорее мешала, чем помогала делу. Но люди почти не обращали на него внимания: суеверные — из страха, просвещенные — из жалости.

На первый взгляд, в этой суматохе, где сплетались крики людей, рев животных и скрип повозок, всё казалось таким же бессмысленным, как и метания Тенека. Но для торгутов миграция, пусть и хаотичная на вид, была делом привычным. Летом кочевники постоянно переходили с пастбища на пастбище, а дважды в год совершали масштабные переходы между летними и зимними стойбищами — эти движения были вплетены в саму ткань их жизни, как узоры в войлоке.

Обычно о времени перекочевки знали заранее, и сборы шли неспешно, порой растягиваясь на несколько недель, пока не трогались в путь последние отставшие. Но на этот раз всё было иначе. Решение о миграции приняли внезапно — чтобы избежать сопротивления русских. Отъезд должен был быть стремительным и четким, как военная операция. Нужно было уйти быстро, тихо и слаженно — и уклониться от преследования, растворившись в просторах степи.

В воздухе витали слухи о конечном пункте назначения, но одно оставалось несомненным для всех: царица непременно расценит их уход как акт мятежа. И в этом заключалась горькая правда. Именно это осознание превращало обычную зимнюю миграцию в событие поразительное, историческое, значимое вне зависимости от того, каким окажется исход. Чувство глубокого бунта наполняло приготовления лихорадочным пылом.

Потому суматоха была куда сильнее обычной, гуще и яростнее. Но природное умение торгутов стремительно сниматься с места, отточенное веками кочевой жизни, как всегда, помогало выстроить из хаоса удивительный порядок.

Субэдэй с удовлетворением наблюдал, как идут дела в хошуне Темуру. На мгновение ему даже удалось переброситься парой шуток с мужчинами, разбиравшими кибитку его отца.

У дверей стояла его бабушка.

Он спешился, смущенный ее взглядом.

Беззубый рот расплылся в гордой улыбке, и глубокие морщины, словно сеть древних рун, густо покрыли ее старое лицо.

- Теперь ты стал настоящим воином, — с гордостью произнесла она. — Ты выглядишь даже более великим героем, чем могучий Субэдэй из легенд. Когда ты родился, с неба падали красные звезды, а твоя мать ушла вслед за закатом в мир иной. Шаман тогда воскликнул: «Этот мальчик станет великим героем, могучим воином!»

- Да, да, бабушка, — поспешно ответил он, чувствуя неловкость оттого, что их разговор услышат соседи. — Наверное, шаману хорошо заплатили, чтобы он разглядел такое в звездах…

Он мягко подтолкнул ее вперед, направляя в кибитку, и добавил:

- Я сражался разве что с волками — какой из меня герой, сама посуди.

Внутри было тепло и уютно. Субэдэй опустился на циновку у огня, жадно вдыхая густой аромат тушеного мяса, что кипело в железном горшке. Почти весь день он провел в седле, а перекусом ему служили лишь несколько ломтиков сушеного молока — их, как и всякий торгутский всадник, он всегда носил при себе. Теперь, пробормотав слова благодарности Хану Тенгри, он запустил руку в горшок и вытащил большой кусок мяса. С наслаждением жуя, Субэдэй окинул взглядом кибитку.

Бабушка уже сняла со стен большую часть маленьких войлочных изображений богов. С ее стороны кибитки, справа, исчезли знакомые фигурки овечьих и коровьих сосков из войлока, призванные хранить плодородие скота. С его и отцовской стороны больше не виднелись изображения кобыльих сосков.

Он всё еще чувствовал голод и снова потянулся к горшку, вылавливая очередной кусок мяса. Бабушка молча поставила перед ним пиалу молочного чая с маслом.

Краем глаза Субэдэй заметил, что почти все их личные вещи уже уложены в два ивово-войлочных сундука у двери; поверх них были аккуратно привязаны спальные маты. Но большой сундук из темного необычного дерева — тот, что служил домашним алтарем у стены напротив входа, — бабушка еще не трогала.

Залпом выпив чай и тщательно вытерев жирные руки о высокие кожаные сапоги — так, чтобы не пропала зря ни единая капля бараньего жира, — он подошел к этому сундуку. Говорили, что он прибыл из Джунгарии: из той самой далекой страны, где когда-то, давным-давно, жил его народ. Сегодня вечером о ней упоминала Кедар-чаб, и само название теперь звучало иначе — не как строчка из сказания, а как имя реального места, существующего где-то на земле. Ему было странно и любопытно думать об этом: Джунгария вдруг сделалась настоящей, осязаемой. Он хорошо знал Джунгариаду — старинную балладу о старой родине торгутов и ее героях, — но теперь представлял эту землю иначе: как край, который можно увидеть собственными глазами. И в груди шевельнулась тихая, едва уловимая надежда: если им не удастся вернуться на Волгу свободными или найти пристанище у Эмбы, возможно, их великая миграция, что вот-вот должна начаться, всё же приведет его и его народ к той самой далекой земле, о которой пели в песнях.

Охваченный внезапным порывом — будто в нем пробудилась древняя, дремлющая веками память предков и необъяснимая тоска по земле, которую он никогда не видел, — Субэдэй рассеянно провел рукой по темной диковинной древесине сундука.

На крышке, как и велели обычаи, стояли медные блюда для подношений богам: туда клали еду и ставили чаши с питьем. Рядом тускло мерцала медная чаша, наполненная салом; в ней подрагивал войлочный фитиль, отбрасывая неровные блики. С одной стороны возвышалось редкое бронзовое изваяние Будды. С другой — шаманистский бог удачи, Цаиагачи. А в самом центре, словно венчая этот тихий алтарь, красовалось большое, яркое войлочное изображение Хана Тенгри — верховного Бога всего сущего.

- Бабушка? – вдруг произнес он.

- Да, Субэдэй?

- Правда ли, что этот сундук прибыл из Джунгарии?

- Из Джунгарии, с моей собственной бабушкой, – ответила она. – А до этого – из еще более далеких краев.

- А Джунгария – прекрасная страна, бабушка?

Она подняла взгляд, и глаза ее словно подернулись дымкой воспоминаний.

- Самая прекрасная, самая высокая земля на свете, мой Субэдэй. Вся яркая и сверкающая, словно утро после грозы. Ночью белые ледники звенят, как пастушьи колокольчики, пока Хан Тенгри охраняет спящих. Долины там глубокие, зеленые, словно нефрит, а воды — сладкие, словно серебро.

- Неужели существует такая прекрасная земля, бабушка? — спросил Субэдэй. — И почему наш народ покинул ее, если это так?

- На той стороне холма, – сухо ответила бабушка, – трава всегда зеленее.

Он вздохнул.

- Но сундук, бабушка. Это чудесный сундук. Возьмем его с собой?

Бабушка помедлила лишь мгновение, прежде чем отрезать:

- На нашей телеге нет места. И уверена, дивные сундуки сыщутся и в других местах.

- Мы можем потесниться, бабушка, если ты скажешь... - не сдавался Субэдэй, рассматривая узоры на темном дереве.

- Глупости! У нас и так всё битком! — воскликнула она, нарочно придавая голосу строгость. — И кто это, хотелось бы мне знать, впускает ночной ветер, словно голодного волка?