"Торгуты"

Тем временем соседи Субэдэя, отвязав крепления, уже снимали войлок с кровельных жердей кибитки. Едва бабушка успела договорить, как кто-то неловко задел железную дымовую трубу. С оглушительным грохотом она рухнула прямо на жаровню.

Горящие аргалы брызнули во все стороны и едва не опрокинули железный горшок. Но бабушка, вопреки годам и хрупкости, проявила неожиданную ловкость: в самый последний миг она метнулась вперед и успела оттащить горшок в сторону.

Она вскинула голову, и в глазах ее вспыхнул настоящий гнев.

- Вы, неуклюжие ослы! — крикнула она, голос ее раскатился по кибитке, как зимний ветер. — Слезайте оттуда, пока я… я…

Но слова застряли на языке: ярость смешалась с бессилием, и она лишь беззубо пробормотала что-то невнятное, не в силах подобрать наказание, достойное этой нелепой беды.

Сосед, стоявший среди кровельных жердей, покачал головой. Сквозь прорехи в конструкции виднелось мерцающее темное небо, и на фоне звезд лицо мужчины казалось виновато-беспомощным. Он улыбнулся неловко, чуть сконфуженно, и лишь развел руками:

- Она сама упала…

В этот миг снизу донесся резкий, пронзительный крик:

- Идут! Субэдэй, твой отец и остальные!

К этому времени Субэдэй уже различал в ночной тишине нарастающий топот копыт и отрывистые крики приближающихся всадников. Он выскочил из кибитки, щелкнул кнутом, разгоняя собак, — те с пронзительным визгом бросились навстречу прибывшим. Сквозь густую тьму стремительно вырисовывался силуэт зайсанга Темуру, а за ним тянулась вереница мужчин, сливаясь с тенями степи. Темуру — коренастый, закаленный годами сражений воин с седыми жесткими, как конский волос, усами и властным взглядом, спрыгнул с лошади одним плавным, почти небрежным движением и бросил поводья одному из спутников.

- Ну? – проворчал он.

- Всё идет по плану, кроме хошуна Гедесу, – ответил Субэдэй, заметив, что его брат замыкает колонну. - Похоже, некоторые жены возомнили, что горшки, полные русских медяков, дают им право командовать и перечить.

- Хватит болтовни, – оборвал его Темуру. – Ты что, дитя неразумное или старая баба, чтобы языком молоть?

Субэдэй опустил глаза, уязвленный справедливым упреком отца. В тишине, повисшей после этих слов, особенно отчетливо прозвучало хихиканье Гедесу.

- Да и некоторым, кто любит строить из себя героя, могучего воина, не мешало бы сначала зубы мудрости вырвать, — протянул брат с насмешливой ухмылкой.

- Замолчите оба! — прорычал отец, едва переступив порог кибитки. Его фигура заслонила вход, а голос раскатился по тесному пространству, как гром над степью. — Что это такое — сборище дураков и пустосвятов?

Субэдэй поднял голову и тут же повеселел, увидев Гедесу: тот, пыхтя и задыхаясь, подъехал к кибитке, неловко вцепившись в поводья. Он не смог сдержать смеха, глядя, как брат умудрился превратить свое копье в монгольский аркан — к его концу была привязана петля.

- Ого! — воскликнул Субэдэй, заливаясь смехом. — Неужели Гедесу поймал казака? Скажи, брат, ты заарканил его так же ловко, как копишь медяки для своего горшка?

- Дорогу! — мрачно произнес Гедесу, подталкивая лошадь вперед. Он держал копье с нарочитой важностью, помпезно упирая приклад в складку на животе. Аркан был затянут петлей вокруг шеи пленника — грубо, по-степному, словно недоуздок.

- Дорогу! — снова пропыхтел Гедесу.

Смех Субэдэя оборвался внезапно. В пленнике он с леденящим сердцем узнал своего друга, Васильева. Руки казака были крепко связаны за спиной, и эта поза невольника, вопреки позорной петле на шее, лишь подчеркивала его упрямую гордость: он держался прямо, будто аркан вовсе не стягивал ему горло.

Когда Субэдэй торопливо шагнул вперед, заслоняя собой путь лошади, Васильев подмигнул другу, не меняя презрительного выражения лица. И произнес на русском языке, который Субэдэй понимал:

- Толстяк заявил права на меня по праву первого увидевшего. Оказывается, самый могущественный охотник — не тот, кто убивает, а тот, у кого самые стервятнические глаза.

Субэдэй злобно усмехнулся.

- У него кишки шакала, – процедил он на торгутском. – Вреда от него тебе не будет, жизнью клянусь.

Он метнул предостерегающий взгляд на Гедесу. В ответ тот дернул аркан — резко, грубо, так, что петля впилась в шею Васильева, а сам казак едва не свалился на землю. Подтолкнув лошадь мимо Субэдэя, Гедесу выкрикнул:

- Решать буду я!

- Только посмей! — взревел его младший брат. — Я распорю твой жирный живот, как овце!

Гедесу, задыхаясь от оскорбленного достоинства и не найдясь с ответом, лишь крепче сжал поводья и потрусил дальше, волоча за собой пленника.

Субэдэй проводил их долгим тяжелым взглядом. И только потом, будто очнувшись, прислушался к тихому, настойчивому зову: это бабушка теребила его за рукав.

- Субэдэй, — мягко проговорила она. — Твой отец сердится.

Но, войдя в кибитку, он с удивлением обнаружил, что отец пребывает в куда более спокойном и даже благодушном расположении духа. Темуру поднялся от огня, неторопливо вытирая пальцы, измазанные бараньим жиром, о свои седые усы.

- Ты ел? Возможно, нам долго не придется есть, – проворчал он. – У нас много дел, не время для ссор.

Поглаживая усы, он окинул взглядом крепкую, статную фигуру юного сына — и в этом взгляде мелькнула сдержанная, почти скрытая гордость, которую старый воин никогда не выставлял напоказ.

- Васильев – мой друг, – твердо напомнил Субэдэй. – А Гедесу – дурак.

- Однажды был змей, — произнес Темуру, и в его голосе зазвучала тяжесть веков, будто он не рассказывал, а заново вдыхал жизнь в старую притчу. Он задумчиво погладил верхнюю губу, словно осязая каждым движением нить сказания. — И у него было много голов. В одну морозную ночь он отправился искать укрытие. Но едва змей тронулся с места, как головы затеяли спор — каждая тянула в свою сторону, каждая кричала, что знает верный путь. И он замерз насмерть, так и не сдвинувшись с места.

- Истинно так, — подтвердила его мать, склонив голову. — Моя бабушка рассказывала, будто кто-то видел это своими глазами.

- Гнев изматывает разум, — продолжал Темуру. — Подобно тому, как холмы изматывают коня.

Казалось, в груди его теснилось еще столько важного, что должно было перейти от отца к сыну, осесть в памяти, стать опорой в грядущих бурях. Его узловатые пальцы медленно перебирали седые волосы, будто выискивали в них не просто слова, а те самые, освященные традицией, выражения, что веками передавались от воина к воину.

- Среди людей этого мира, — произнес он наконец, — нужно быть подобным теленку — тихим, скромным, не ищущим ссоры. Но во время войны, подобно соколу, бросающемуся на добычу, нужно идти в бой с яростным криком.

Внезапно Темуру обнял сына — жест непривычный среди их народа, где сдержанность почиталась за доблесть. Объятие было коротким, но в нем уместилась вся тяжесть отцовской любви и тревоги. Он быстро отвернулся, будто стыдясь этой слабости, и подошел к большому сундуку. Вернувшись, отец держал в руках кожаную флягу с аракой.

К этому времени соседи уже сняли войлочные покрытия с крыш и теперь усердно разбирали стены кибиток. Ветер, острый от ледяного дыхания степи, свободно проникал сквозь решетчатые рамы, выстуживая воздух и срывая последние остатки уюта. Субэдэю казалось, будто он стоит внутри последней оболочки своей юности — хрупкой, тонкой, уже готовой рассыпаться от первого сильного порыва ветра. И сквозь эту оболочку он уже видел сияющую темную свободу зрелости, в которую ему предстояло вступить. Молча, не шевелясь, он наблюдал за отцом.

Темуру наклонил кожаную флягу и смочил пальцы крепким напитком. Затем он побрызгал аракой сначала на юг — в честь огня, дарующего тепло и силу; потом на восток — в честь воздуха, что несет вести и раздувает пламя; на запад — в честь воды, питающей землю; и, наконец, на север — в память об ушедших, чьи тени всё еще бродили по этим степям. В завершение он вылил несколько капель на землю, которую они покидали.

Торжественно, не повышая голоса, но так, что каждое слово легло в тишину, словно камень в основание кургана, Темуру произнес, цитируя старый монгольский девиз:

- Путь мужчины — только один.

Напившись досыта, он передал флягу Субэдэю и вышел из кибитки. Обжигающий напиток мгновенно прогнал усталость и злость, разлился по жилам огнем, и кровь забурлила, будто пробуждаясь от долгого сна. Угасающая ночь закружилась вокруг, словно темный вихрь, — дикий, нетерпеливый, с жадностью подгонявший торгутов в путь.

Субэдэй едва взглянул на бабушку, которая, склонившись над очагом, старательно оттирала железный котел сухой травой и, не сказав ни слова, выбежал наружу.

Именно в этот миг грянул оглушительный выстрел — резкий, раскатистый, от которого будто содрогнулась вся степь. Одна из латунных пушек, подаренных торгутам царицей для борьбы с киргизами, вопреки ее замыслу, теперь возвестила не о битве, а о пороге великого исхода: до отъезда на рассвете оставался всего час.

Над волжскими степями взметнулись языки пламени — костры вспыхнули с новой силой, и их багровый отсвет на ночном небе казался предзнаменование. В каждом из пяти тысяч хошунов торгутского народа кипела суматоха сборов.

Двухколесные телеги, тяжело осевшие под грузом, стояли в ряд. Волы, покорные и могучие, были уже запряжены и нетерпеливо переступали копытами, будто чуяли близость дороги. Вьючные животные суетились, а те, у кого не было телег, даже скот нагружали тюками и мешками. Шуленги хошунов метались между рядами, отчаянно пытаясь упорядочить вереницы телег с мебелью, водовозок, высоких крытых дорожных кибиток — всё это сплеталось в безнадежный клубок сцепленных колес.

И над пятью тысячами хошунов поднимался единый гул: рев и мычание вьючных животных, пронзительное блеяние овец, яростный лай собак, сливающийся с криками и возгласами людей, охваченных нетерпением и тревогой перед долгожданным отъездом.

На восточном склоне, словно бледное серебро под высокими холодными звездами, мерцал покрытый коркой прошлогодний снег. И теперь, когда долгая ночь подошла к концу, всё больше и больше взглядов обращались на восток — туда, где небо уже начинало светлеть, в ожидании рассвета нового дня.