Жилов был интеллигентный, не курил, очень подтянутый, стройный, спортивного вида офицер с большими амбициями. Он сразу нам сказал, что сделает из нас лучшую роту в батальоне. Начал он с того, что стал регулярно поднимать роту ночью по тревоге. Мы вскакивали часа в в три, экипировались по полной боевой, получали холостые патроны, компенсаторы для стрельбы очередями вхолостую и делали марш-бросок до Ангарки и обратно.
Это четырнадцать километров. А местность у нас была холмистая ближе к реке. Возле посёлка разворачивались в цепь, с криками «Ура» в буквальном смысле атаковали крайние дома районного центра на небольшом от них расстоянии, при этом давали очереди из автомата холостыми патронами и бежали домой в часть. Интересно, что при этом ощущали жители этих домов? И почему они не жаловались на этот, по сути, ночной беспредел? Может, у ротного жил в этих домах кто-то из тех, кого он очень недолюбливал? В шутку мы не раз говорили об этом. А может, он просто был обычным придурком, хотя так-то сам по себе был нормальным мужиком. Ведь наши офицеры тоже все были молодыми мужчинами. Ротному было двадцать пять лет тогда, замполиту – двадцать восемь, командиру второго взвода было двадцать два года, прапорам – от двадцати трех где-то до двадцати семи. Наверное, в нем просыпался какой-то детский азарт, ему хотелось пошуметь возле Ангарки, чтобы люди знали о нас и говорили о нас. Скорее всего, он просто куражился, делая таким образом однообразную, рутинную службу в лесу более интересной.
Во время броска Жилов один раз обязательно давал команду «Газы», все надевали противогазы, а он разбрасывал «Черёмуху» – слезоточивый газ. Когда он сделал это в первый раз, то многим пришлось не сладко, так как клапаны в резиновой шлем – маске у них были вырваны.
Поднимал он нас с периодичностью – раз в неделю, в две. Причём промежутки были разные, так что мы постоянно находились в состоянии нервозности, и когда ложились спать, не были уверены, что нас не поднимут по учебной тревоге. Пришёл он к нам глубокой осенью, соответственно, прибежав к шести утра, мы умывались, получали оружие и измученные, в мокрой от пота одежде заступали на службу в мороз.
Некоторым приходилось сразу идти на вышку и отстукивать там зубами. Другие две роты поднимались по учебной тревоге только с батальоном, а случалось это без надобности только тогда, когда проверяющие из Новосибирска прилетали (у нас был отдельный батальон, и мы подчинялись только командованию дивизии).
Солдаты и офицеры из этих рот смотрели на нас с недоумением. А я в такие моменты думал: «Вторые роты во всех подразделениях что ли самые безбашенные и беспредельные?» Продолжалось это месяца полтора. Потом, когда в дивизии узнали об этом, по шапке получили и ротный, и комбат. Оказалось, что роту по учебной тревоге может поднять только вышестоящий командир, но никак не сам ротный. Мы снова зажили, как нормальные люди.
Наша казарма находилась рядом с КПП, где размещалось караульное помещение внутреннего караула, охраняющего часть. Однажды вечером, отдыхая в ленкомнате, мы вдруг услышали выстрел. Мы выбежали на улицу и увидели, как возле КПП суетятся люди. Когда подошли туда, то увидели, как из караула выносят на плащ-палатке сержанта из первой роты. Его вынесли и положили на деревянный плац. Глаза его были закрыты, рот шевелился, и из него вытекала светло-розовая пена. Одна рука была под плащ-палаткой, кистью другой он делал движения, будто хотел взять в неё что-то, сжимал и разжимал.
-Что случилось?– спросили мы.
-Самострел.
Он окончил в Красноярске ускоренные полуторамесячные курсы обучения и получил звание младший сержант. Таких называли «краскомовцами». После этого его направили служить в 1 роту, а не в третью, где он раньше служил. Первая рота была непростая: они охраняли жилзону, наш батальон, так же ходили контролёрами в зону. Контролёры-вообще народ высокомерный. Считали себя «белой костью». Молодой сержант у них не прижился. Может, он себя повёл неправильно, но рота стала его игнорировать. А тут ещё пресловутое письмо от девушки… Вот у малого и сдали нервы. Зашёл в туалет в караулке, приставил к боку автомат и нажал на курок.
В нашей роте служил один парень из Урая, Петя Мухин, лоботряс и постоянный нарушитель дисциплины, но добродушный человек. За время службы он в общей сложности месяца полтора просидел на гауптвахте. Даже своеобразный рекорд по отсидке установил: в батальоне никто не пробыл на «губе» больше него. И вот дослужился он до дембеля. А перед самой отправкой снова угодил на гауптвахту за пьянку и самоволку. Офицеры наши решили устроить ему «супердембель», специально для залётчиков предназначенный. Он заключался в том, что нарушителя выводили из камеры, одевали в самую невзрачную парадную форму, мятую, не по размеру, чуть ли не под конвоем подвозили в аэропорт и впихивали в самолёт. И солдат, который всю службу блатовал, домой ехал потом, как последний чмошник. Так и сделали.
Было воскресенье. Мы в ленкомнате слушали новые магнитофонные записи, у гражданских шоферов автозаков переписанные.
-Пацаны, смотрите, Муха возле промзоны ходит, вон в сторону стрельбища пошёл,-сказал Новосёлов, долговязый, вечно занимающийся не тем, чем остальные, солдат нашего призыва.
-Да не может быть, его ещё утром в Ангарку увезли, он уже к Красноярску подлетает.
-Точно Муха, к стрельбищу пошёл, вон по сторонам озирается.
Мы приникли к окнам. Точно, Мухин по краю забора промзоны крался к стрельбищу. Дальше мы увидели такую картину:
Мухин скрылся за углом забора и через минуту выскочил оттуда и во всю прыть помчался прочь в сторону леса. За ним выскочили Жилов, прапорщик Ненашев, старшина роты, и замполит. Не менее стремительно они помчались за ним. Догнали. Ротный схватил Муху за шиворот, тот споткнулся, оба они кубарем покатились по траве. Подбежали замполит и старшина, схватили бедного Петю и повели в батальон.
После того, как привели его в батальон, то снова посадили на «губу», а через сутки тем же маршрутом отправили домой уже насовсем, без возврата. А вот почему он оказался на стрельбище: это оказалось связанным с нашим оператором стрельбища Стариковым.
Мухин знал, что ему готовят специальные проводы и договорился со Стариковым, чтобы спрятать у него отглаженную, сделанную по всем законам форму (значки, белые кантики, аксельбант), а в нужный момент забрать. В Ангарке его посадили в самолёт, но, как обычно, не стали дожидаться взлёта, уехали. А Петя, несмотря на купленный билет и близость дома, вышел из самолёта в последний момент и на попутке приехал в Докуры. Что там семь километров?
Но здесь свою роль сыграл Старик. Ему жалко стало отдавать новую, готовую к употреблению форму, значки. Он решил приберечь всё для себя. И как только увидел Мухина, шныряющего недалеко от части, сразу позвонил ротному. Так и улетел домой Муха в старой парадке.
В нашем клубе была кое-какая музыкальная аппаратура , и в свободное время мы играли в небольшом ансамбле, состоящем из трёх гитаристов, ударника и пианиста. Правда, играли мы слабенько, особенно на пианино. Но был в первой роте парень из Уфы, Игорь Сарин, который на клавишах просто чудеса творил. Постепенно желающих играть в ансамбле становилось всё больше. Вместе с Игорем к нам стали приходить три бойца из взвода СРС, и подобрался хороший коллектив, вот только инструмент был так себе.
Всё это очень нравилось нашему замполиту, потому что организовали всё мы, его подчинённые, да и клуб находился в расположении нашей роты. В результате его стараний мы попали на конкурс районный (а районы в Сибири по территории, как в центральной части страны области). Репетировали в Ангарке, в Доме культуры, на первоклассной с нашей точки зрения аппаратуре. На двухмонуальном органе Сарин просто «бисером вышивал». Два раза в неделю нас возили на репетиции. Для солдат это просто подарок судьбы. На конкурсе мы выступили удачно. Понравилось и зрителям, и, что самое главное, нашему строгому начальству.
А тут как раз ангарское партийное руководство решило собрать всех передовиков производства со всего района, комсомольцев прежде всего. Приурочили это к Дню работника лесного хозяйства. Для проведения такого мероприятия нужен был музыкальный коллектив, который бы создал атмосферу праздника. Для этого обратились к нашему начальству, чтобы разрешили выступить нам, рассудительно вручив несколько пригласительных нашим офицерам. Мероприятие состояло из двух частей: Торжественной – в РДК и праздничной – в местном ресторане, единственном в Ангарке. Наше руководство благосклонно согласилось с учётом, что за «оркестром» будет «строгий глаз», и солдатам никто не будет наливать горячительного.
Так мы оказались там и среди тех, где оказаться никто даже представить себе не мог: среди гражданских во время праздника, где, в основном, собралась районная передовая молодёжь. Торжественная часть в клубе была недолгой. Мы немного поиграли в вестибюле, где собирались гости, а затем быстренько собрали аппаратуру и перебрались в ресторан. Вот тут –то и началось для нас нечто. Мы думали, что попали в солдатский рай. Ресторан был заставлен столиками с разнообразными закусками, шампанским и водкой.
Выделили столик и нам, только вместо спиртного поставили лимонад. Обалдевшие от увиденного, мы весело начали концертную программу. Мы просто светились от вдохновения, и после нескольких исполненных композиций и песен влюбили в себя публику. Тем более, что всё это подогревалось спиртными напитками. Мы старались во всю, а публика веселилась восторженно и самозабвенно. Дело в том, что собраться молодёжи района от Ангарки и Байкита до Кежмы и Богучан было делом непростым и выдающимся, беспрецедентным. Счастливы были все.
Мы находились в центре внимания. К нам за столик стали подсаживаться и молоденькие девушки, и мужики-передовики. И если девушки просто кокетничали, то мужики заботливо обдумывали, как исправить несправедливость и угостить нас незаметно для нашего гуляющего офицерства вином. Проблема была быстро решена, и сначала спиртное выносили на улицу, а потом, когда все захмелели, стали приносить прямо к нашему столику.
Когда праздник был в разгаре, на сцену поднялась девушка-ведущая и сказала, обращаясь ко всем:
-А вы знаете, что наш музыкальный коллектив очень молодой и даже не имеет названия? Давайте все вместе придумаем ему имя, объявляется конкурс на лучшее название. Все начали выкрикивать:
-Зори Ангары.
-Огни Ангары.
-Ангарские богатыри.
Остановились на «Огнях Ангары».
Поддаваясь общему куражу, нам казалось, что мы можем сыграть всё, что угодно. К нам подошёл лысоватый, полный дядя лет сорока пяти и попросил:
-Ребята, сыграйте что-нибудь тяжёленькое.
-Конечно…
И мы заиграли что-то вроде «Шейка», причём каждый виртуозничал, как мог, на пределе своей фантазии.
Больше всех выделялся Сарин на своём органе. А среди танцующих более других выделялся, конечно, наш заказчик: он тряс головой, выставлял живот, выгинал спину, бодро подпрыгивал, даже пытался сесть на шпагат и чуть не упал.
После танца он вновь подошёл к нам:
-Ну ребята, спасибо огромное, уважили…
Когда вечер закончился, за нами приехал наш батальонный автобус. Публика весело провожала нас. Когда я входил в автобус, то сзади меня игриво подтолкнул прапорщик Ненашев. Обычно неразговорчивый и строгий, он был в этот момент добр и расположен к общению:
-Вперёд, маэстро.
Для наших офицеров это тоже было приятное событие, неординарное для их непростой таёжной службы. Настроение у всех было приподнятое.
Когда мы прибыли в часть, дежурный офицер нас построил, чтобы проверить, не пьяны ли мы. Он остался доволен. Мы держались бодро, а то, что слегка выпили, было незаметно.
-Оставь, старлей, ребята мои были вместе со мной,– сказал замполит. Вторая рота!
Командиром второго отделения первого взвода был сержант Аксёнов Коля. Службу он старался не воспринимать всерьёз. Однажды он заступил дежурным по роте. Дневальными в наряде были все молодые солдаты. После отбоя к нему подошёл сержант Вильнов:
-Коля, я на коммутатор гражданский сегодня ночью схожу, имей в виду, приду часа в четыре.
-Хорошо,-ответил Коля.
Вильнов уже в течение месяца бегал по ночам в самоволку на коммутатор, который находился в ста метрах отчасти. Там его ждала женщина, с которой в её дежурство он и проводил время.
На кровати под одеялом Вильнов на всякий случай оставлял свёрнутую шинель, и со стороны было незаметно, что на спальном месте отсутствует солдатик.
Дежурство проходило спокойно и около часа ночи Коле захотелось спать. Он подошёл к дневальному на тумбочке, рядовому Сысоеву и сказал: