Особые привилегии

– Нет, – отчитался мой друг, – не сохранилось то дерево: спилили недавно. Хотя пень от него еще стоит и даже оброс свежими веточками.

Жаль, отличное было лето тогда. Дмитрий давно съел свою еду, и я угостил его беляшом.

– А как твоя мама? Слышал от кого-то, что она не выходит.

Плечи его как-то поникли, на лицо набежала тень, и жевать он вовсе перестал. Отложил беляш и принялся полировать пальцы салфеткой.

– Да нет, выходит, только очень-очень редко.

За стеной загудела машина. Дмитрий резко повернулся к окну, по-видимому, испугавшись за свой драндулет, бывший ему чуть ли не родным братом. Один водитель перекрыл другому дорогу, и теперь они выясняли отношения приспустив стекла. Все обошлось мирно, наговорившись всласть, водители колымаг обдали друг друга пылью и разбаррикадировали перекресток.

Успокоившись, курьер продолжил:

– Ты знаешь, Матвей, она ведь ослепла.

– Да ты что?! Не слышал.

– Да. Сперва у нее началась глаукома, и зрение становилось все хуже и хуже. Мы применяли капли и консультации получали, но – без толку. Шесть лет уже минуло, как она полностью ничего не видит.

Его голос дрогнул, ладонь накрыла глаза.

Я тронул его руку и сказал, что все понимаю, если не может пусть не рассказывает, но он продолжал, ибо в силу природной замкнутости, приятель мой, плохо сходился с людьми и, соответственно, поговорить по душам ему было не с кем.

– Люди пеняют мне – почему я до сих пор не женат. На работе ребята иной раз подтрунивают: заведи подружку, она тебя образумит. – Его глаза уперлись в столешницу, я видел, как они поблескивают из-под волос. С дюжим усилием моргали веки, пытаясь не пролить и капли выступившей на них влаги. Он уже понемногу всхлипывал и ситуация становилась неловкой. Зачем только я спросил… С другой стороны и правильно сделал: может быть, ему нужна помощь, а такие как он никогда за ней не обращаются, поэтому пусть исповедуется, решил я.

– Я натянул для нее бечевку, – продолжал он, – от постели до туалета. Она не сказать как рада, говорит: однажды ночью шла в ванную и закружилась голова. Она только прихватила чуть эту веревочку ( а та – тонкая, посильней надавить – и порвется) и спаслась таким образом от падения. Постоянно теперь об этом рассказывает, словно чудо пережила.

Дмитрий шмыгнул носом и закашлялся. Вытер глаза рукавом, теперь он говорил спокойнее, но тихо, чтобы никто из посторонних не разобрал:

– Она не использует туалетную бумагу, понимаешь? Нашла какую-то тряпку – старый носовой платок и вытирается… говорит, что с бумагой ей много труда – она ведь не видит ничего. Сделает дело и сразу в ванную, платок стирать. Иногда на пальцах остается что-нибудь и мне приходится замывать стенки. На обоях уже несколько дыр протер… – Он хохотнул, и добавил: – А они, говорят – женись! Подружку советуют привести, черт их возьми.

– К тому же у нее теперь и сердечная недостаточность: дышит как паровоз.

Когда он упомянул про сердце, мое настроение упало ниже некуда – я вдруг вспомнил про свои приступы и раздумывал, чем же меня обрадует кардиолог, когда я к нему попаду. Следовало по возможности не тянуть с этим, и я решил записаться на субботу, провернув сразу два дела: забрать дочь на выходные и выяснить, наконец, что же творится с моим самым важным из всех органов.

– Дружище, сочувствую. Мы с тобой потерялись как-то, даже телефонов друг друга не знаем. Ну-ка, записывай номер…

– Да я с радостью, – ответил он без энтузиазма, доставая из кармана старый мобильник.

Мы обменялись номерами, и это был не просто жест: я намеревался следить за его чаяниями и если придется, а, думаю, что наверняка, оказать любую посильную помощь.

– Слышишь, – произнес я с нажимом, – хоть что-то, особенно это касается денег. Если будет нужна какая-то сумма, обращайся не раздумывая. – Я сдавил его запястье, подкрепляя этим решимость слов.

От меня не ускользнул тот факт, что, выслушав мои напутствия, курьер Дмитрий Силаев воспрял духом – это проявилось даже в том, что он подобрал недоеденный пирожок и взял с собой перед уходом. Денег он не попросил.

Я позволил себе посидеть еще минутку, очаровываясь запахами ванили и свежей дрожжевой закваски. Все дела мои в этом заведении были завершены, я поднялся, собрал в пакетик скомканные салфетки, банку и огрызок кулебяки, которую мне уже не хотелось. У входа стояла железная урна, с молчаливой покорностью, принявшая от меня подношение. Клятвенно пообещав ей увидеться снова, я тихой поступью отправился забирать машину.

***

На втором этаже дома, я обустроил небольшой закуток – укрытую гавань исключительно для работы, безо всяких оглядок на эстетику и модный дизайн: четыре стены, массивный стол, основным достоинством которого было наличие множества выдвижных ящиков и ниш, что позволяло хранить папки с бумагами, не прибегая к помощи вычурных стеллажей или полок. Стул, на котором я работал, пара розеток в стене, и мягкое кресло – вот все, что наличествовало в окружающем меня пространстве.

Вооружившись очками, которые я использовал лишь для чтения и которые делали меня похожим чуточку на киноактера, из-за своих маленьких прямоугольных линз, я просматривал файл, содержащий присланные в редакцию наброски писулек, коим предстояло стать, при благоприятных обстоятельствах, основой содержания будущих номеров журнала.

Получасом ранее я пролистал свои блокноты и переделал все основные тезисы в удобоваримую форму полноценных предложений. Расшифровав каракули и наскоро придуманные сокращения, внес кое-какие намеки на пунктуацию, произвел разбивку на абзацы, но прочитав черновик, остался недоволен изложением материала: следовало добавить побольше пафоса и подчеркнуть грандиозность описываемого открытия – все-таки это почти революция в мире атомной физики, долгожданный прорыв, а я так простенько все это преподношу. Я списал свою вялость на отсутствие хорошего отдыха в последние дни и решил, что за неделю-полторы ситуация со статьей разрешится наилучшим образом.

Но прямо сейчас, исследуя письма наших адресатов-авторов (или тех, кто не имел никакой надежды оказаться в их числе в силу либо отсутствия таланта или необходимой квалификации, либо причудливости и крайней радикалистской направленности своих воззрений на научную деятельность), я начинал сомневаться в том, что моему мозгу удастся получить хотя бы толику отдыха за время отпуска.

«Развитие физики микромира зашло в тупик, основная причина – надуманность положений частной теории относительности Эйнштейна, которая… с возвратом к абсолютной системе отсчета, в качестве которой предлагается…» «...линейный разряд пропустить через металлическую конструкцию, согласно схеме…» «Предлагаю экологически чистую процедуру выращивания высококалорийных бобов, полученных методом скрещивания…».

Открывая письмо за письмом, я чувствовал вживую, как прямо сейчас закипает мой разум. Обыкновенно, все эти послания разбирают другие сотрудники, а ко мне на стол попадает уже финальная, избавленная от патетики и прочей мути, выборка. Я и не представлял, из какого винегрета приходится по крупицам выщелачивать тот благотворно влияющий на читателя состав текстов, каким можно было бы заполнить пятьдесят-шестьдесят страниц глянца. Боже, начинал я впадать в отчаяние, разве мне с этим справиться в одиночку? И зачем меня угораздило подписаться на дополнительную работу? Но без этого шеф не одобрил бы мой отдых. Отдых? Кто говорил об отдыхе, это же самая настоящая каторга, да еще с пытками в придачу! Мне срочно нужен был кофе. Надо съездить и забрать из квартиры мою кофеварку, без кофеина я даже не помню кто такой Эйнштейн.

Потом я решил, что посещать кардиолога в субботу – идея не из лучших, удобнее сделать это раньше, как раз и кофеварку смогу забрать. В начале восьмого раздался звонок, это была Женя, как я и рассчитывал, – придя с работы и обнаружив букет, она не могла бы меня проигнорировать. Желая получить побольше свободного пространства и воздуха для разговора, я подхватил трубку и быстро спустился в гостиную.

За окошком уже стемнело. Там наверху, в моем кабинете, окон вовсе не было, дабы не нарушать рабочую атмосферу прелестями природных красот.

– Да дорогая, – прильнув к трубке, проговорил я.

– Я бы предпочла более деловой тон, и исключи, пожалуйста, это слово из лексикона, по крайней мере, в отношении меня.

Я бы разозлился, не будь ее голос таким поникшим, что в определенной степени меня заинтриговало: а не цветочки ли мои выбили женушку из седла? Если так, то это ж просто отлично, значит, я сумел нажать на кое-какие клавиши в ее душе.

– Деловой тон? А у нас с тобой дела?

– У нас с тобой дочь.

Туше.

Она сделала паузу и продолжила:

– Спасибо за букет. Только, как мне кажется, поздновато уже украшать нашу спальню.

Прижимая трубку к уху, я возился со створкой окна, намереваясь впустить в дом немного вечернего благоухания.

– Не за что, – скромно ответил я. – Пытаюсь исправить свои ошибки, каждый ведь ошибается. Как ты их находишь, правда, чудесные?

Я еще не успел отойти от окна и благодаря этому очень ясно различил звук донесшийся откуда-то со стороны задней стены дома – там определенно кто-то чихнул.

– Что за хрен, – пробормотал я.

Вдруг опять кто-то чихнул. Навострив уши, я ждал возле подоконника, однако звук больше не повторялся.

– Цветы чудесные. Ты ведь и сам знаешь. За такие-то деньги. Почему ты раньше не дарил их мне? Даже когда мы только начинали встречаться…

Встревоженный, я выбрался на крыльцо. Двор был погружен во тьму, следовало запустить освещение и как можно скорее.

– А? Наверное, я просто не считал все эти цветочки за нечто существенное. Думал: ну постоят два дня и отправятся в мусорный бак.

– Вот видишь, какой ты не романтичный, – произнесла жена назидательным тоном. Я уловил нотки мягкости в ее голосе, и это упрочило мои соображения по поводу урегулирования отношений. Однако в бочку с медом, она все-таки добавила наперсток яда.

– Мне жаль тебе говорить, Матвей, но твои попытки задобрить меня, бессмысленны.

Проникнув в гараж, я нашел щиток и принялся зажигать свет во дворе, все это время напряженно ожидая, когда промеж лопаток вонзиться томагавк и выскочивший невесть откуда индеец чихнет и снимет с меня скальп.

– Ты уверена? – сказал я только для того, чтобы ее голос продолжал говорить, а сам лихорадочно осматривал осветившиеся закоулки. Внезапно лампы принялись мигать: даже фонарики на террасе и те подмигивали.

– Понимаю тебя полностью, – говорила Женя, – но мне не хочется, чтобы ты понапрасну тратил силы и питал какие-нибудь иллюзии…

Свет потух разом. Даже внутреннее пространство в доме превратилось в пугающую черную дыру.

– …целиком исходящие из твоего же собственного воображения…

Телефон заверещал над ухом, я вздрогнул и впился в него глазами. На смежную линию поступил звонок с неизвестного номера. Я смотрел и недоумевал – номер, с которого звонили, состоял не из цифр.

«Так не бывает», – сказал я себе.

Но они были прямо на экране: собака, тильда, решетка, хеш… – все эти обозначения прячущиеся среди остальных осмысленных и с детства знакомых символов на клавиатуре.

Я тут же нажал клавишу «отменить». Однако же звонящий настаивал на ответе. После четвертого нажатия звонить перестали.

– …вспоминала наши прожитые годы. И, думаешь, легко мне было по ночам…

– ПРОСтии ЧТоо вмешиваюююсь, но ОтВечать ты не ТОРОПИШьсяяаа.

Услышав это из трубки посреди ночного двора, было очень трудно не выпрыгнуть из теннисок, но каким-то чудом я удержался.

– Кто это? Женя!

Рванув к щитку, я едва не повалил разный скарб, что был разложен и расставлен близко к моему пути; глаза, успевшие малость привыкнуть к темноте, помогли избежать столкновения. Сунув руку в ящик, я принялся неистово щелкать тумблерами.

– Алло? Матвей? Ты пропадаешь…

– Ты не слышала голос?

– Какой голос?

– Кто-то на секунду вклинился в разговор… и у меня тут проблемы со светом.

– Ничего я не слышала… может, мне перезвонить?

Я не горел желанием остаться наедине с темнотой и неизвестностью, мне почудилось, что если она отключиться, перезвонить уже не получится.

– Нет, нет. Уже все нормально, продолжай.

– Точно? Ты говоришь как-то странно, ты там как, в порядке?

– ННеет не в порядкеее… ты в большой БЕДЕееее, ты даже не представляешь ее масштааабЫЫЫиии…

Вот черт! Опять. Голос неизвестного звучал неимоверно пугающе. Я даже не мог понять – мужчина это или женщина, с одинаковым успехом, говорить мог также и ребенок. Все дело было в искаженной, до крайности изменчивой интонации, словно говоривший находился в острой фазе гебефренического синдрома или, что показалось мне наиболее правдоподобным, голос пропустили сквозь контуры специального прибора, одного из тех, которые позволяют исключить возможность распознавания личности.

– Засыпать и гнать от себя пошлые мысли, не подобающие для замужней женщины, особенно, когда она сама противиться им – это ли не мука… – вещала Женя на одном из концов моего, как оказалось, всемогущего аппарата, а странный, пугающий бас-фальцет-баритон-сопрано, продолжал стращать меня с другой стороны, возможно, из самой преисподней.

– Будет ЛЛУЧШЕ не выходить из домаааааАААооо… Неее выходить из доММааааоооо… ОСТАВааайся на своем холмеее…

– ПОКА НЕ СДОХНЕШЬ!

Я рванулся к выходу из гаража, зацепился носком туфли за порог и нырнул на газон, трубка выпрыгнула из мокрой ладони и заскользила по траве, намереваясь найти какую-нибудь норку и затаиться в ней, но я отследил траекторию. Подхватив аппарат, понесся к террасе, залетел в прихожую и запер замок, залетел в гостиную – запер замок.

– Образы, фантазии… опять-таки. Не задумывался, почему мне так нравятся сериалы про семейные отношения…

– Не выходи из домаааааа… даже не пытайСЯЯЯаааа…а…

Я лихорадочно ковырялся в трубке, пытаясь найти вайфай.

– ПОТОМУууу чтоо, вне дома – Опаснооо! На улице, в лесууууУ, на ЭВЕрестееее, в кратере вулканААААААааааооо, в МариансКОООй впадинеее… ОПАСНОоооооуууууууу!

Я наконец-то открыл нужное приложение, направил трубку в определенную точку и надавил на экран. Навигационный свет активировался, обрисовав окрестности кухни и разогнав удушающий мрак. Одновременно с этим несколько светильников вспыхнули на потолке, и цепочка настенных фонариков выплеснула капельку люменов белого света, отвоевав у темноты тесное пространство вдоль ступеней лестницы ведущей наверх. Часть освещения не питалось от уличного щитка, а получало энергию посредством прикрепленной снаружи солнечной батареи, благо светило сегодня перевыполнило недельную норму и энергии накопилось с избытком.

– Опасннооо… везде… опасноооООО… НЕ для тебяяяААА…

– Мы ведь женщины тоже люди, хотя из нас рисуют неизвестно что…

– ДЛЯ ВСЕХ ДРУГИХ!!!!!!!!!!!!!!!!

– Почему? – решился я.

– Что почему, Матвей?

– ПОтомуу что Тыы – СМЕРТЬ.

– А я думал, ты – смерть. – Этот наглец начинал здорово меня бесить. – Говори что надо и… (я едва не сказал «проваливай», но во время вспомнил, что Женя, услышав это, воспримет сказанное на свой счет), и будь что будет, – нашелся я, наконец.

– Какая смерть? Тебе плохо там, что ли?

В трубке постоянно слышались шорохи и другие шумы, напоминающие постукивание металлических предметов. Я решил, что следует закончить оба разговора – что касается Жени, то я, отвечая безумцу, могу сказать что-то такое, что окончательно оттолкнет от меня супругу, и, самое страшное, – она может решить, что доверять мне дочь нельзя ни при каких обстоятельствах; ну а с голосом говорить явно бессмысленно, поскольку он мелит какую-то чушь.

– Да нет, дорогая. Ты неверно услышала.

– Матвей, я же просила не обращаться ко мне так, – она произнесла это без особого нажима, что придало мне немало дополнительных сил.

– Хорошо, я просто по старой привычке.

– Ясно.

– Слушай, мне надо свет налаживать, поговорим как-нибудь потом…

– Хорошо. Ты осторожно там, электричество больно бьет.

– Ладно, поберегусь. Пока.

«Целую», – мысленно прибавил я, когда мы разъединились.

Теперь я и голос остались один на один, но я планировал остаться совсем один, поэтому рявкнул со всей злостью:

– Иди в ж… кретин! Я в полицию уже звоню…

– Не ХОДИ в ДЫРУуу.

Я остолбенел. Откуда этот гад знал? Внезапно мне вспомнилась черная фигура за моим плечом, выросшая на пике горы, словно демон сотканный из мертвого угольного крошева.

– Почему? – повторил я свой вопрос.

– Потому что, теперрррь у ТТебЯЯЯ особые привилегии…

– Какие еще особые привилегии?

– РАЗРУШАТЬ МИрыыыыы…

– ЦЕЛЫее ВСЕЛЕнныЕееее…

Это могло продолжаться всю ночь, поэтому я стал давить на сенсор, пытаясь убрать идиота из моего телефона, но трюк не срабатывал. В ярости я занес руку, чтобы швырнуть трубку о стену, но потом понял, что возникнет необходимость, сразу же покупать новый мобильник, поэтому я взял себя в руки и произнес:

– Слушай, дружище (кретин недоделанный), в целом я твою мысль понял и я подумаю. А сейчас сделай милость и отключись (ублюдок эдакий), а то я прямо сейчас разобью телефон, что ни к чему хорошему не приведет. Поэтому давай прощаться, ну, в самом деле, ты свое дело сделал…

Словно простуженная змея шипела и хрипела на том конце, надрывая динамик, но голос молчал.

Застыв в центре комнаты, я терпеливо ждал продолжения, и оно последовало: в трубке пикнуло, и связь умерла. Как только незнакомец ушел, весь отключенный свет – и на улице, и в доме – разом включился, как будто бы таинственный звонок поглотил тонну энергии, для того чтобы попасть ко мне в телефон. Выдохнув, я перевел дух.

Я, было, уже хотел отложить устройство и крепко все обдумать, как вдруг вспомнил про звуки чихания из глубины сада. Следовало пойти и установить, что за чертовщина там происходит, а поскольку я совершенно не мог припомнить, где лежит фонарь, пришлось снова использовать мобильник в качестве последнего. Похоже, что эта трубка приковала меня к себе на веки вечные.

Поковырявшись в кладовке, я отыскал знакомые грабли, – те самые, с которыми вышел на бой против ската (похоже и их стоило занести в дом, чтобы не рыться всякий раз в кладовой).

Вооружившись, я обследовал обе стороны дома и заросли позади, однако никого не обнаружил. Дальше простирался участок бывших соседей, тот самый, который я приобрел для своих нужд и пока только тем и занимался, что окашивал траву в каждый свой приезд. Секунду я размышлял, а потом сделал вывод, что чахоточный, скорее всего, пробрался в пустующую хату и затаился. Но на двери висел крепкий замок… Мог ли он сорвать его? Только при помощи хорошего инструмента, но зачем ему, при его инструменте, пустое жилье – он бы влез, скорее, в мой дом. Следовательно, он проник не через дверь, а значит, нужно было идти и брать ключи, поскольку замок, вероятно, по-прежнему на двери, и я не собираюсь лезть в дом через ту же нору, которой воспользовался незваный посетитель.

Держа в руке мощную связку, грабли под мышкой и освещая пространство крошечным светодиодом, я прокладывал себе путь сквозь старые стволы яблоневого сада, уклоняясь на ходу, от острых и крепких, как пики, обломков ветвей, огибая кусты одичавшего крыжовника, и, проклиная незнакомцев, приставших ко мне, как проснувшиеся от зимней спячки клещи.

Подкравшись к жилищу, я убедился, что замок висел на своем месте абсолютно не тронутым. Поскрипев досками, взошел на крыльцо и приник ухом к полотну, но за дверью держалась полнейшая тишина.

Как-то незаметно взошла луна, она помогла мне со светом в этом лабиринте из сплетенных палок – скелетов оставшихся от некогда пышущего здоровьем, цветущего сада. Белесые лучи облизывали еще более безжизненные кривоватые жерди – остатки стоявшей неподалеку самодельной изгороди. Я вслушивался. Справа – в глубине леса – дважды прокричала сова, ликуя над трупиком пойманной мыши.

Спустившись с крыльца, принялся обходить дом и с первой же попытки обнаружил то самое место, через которое и проник мой посетитель (при условии, что я не ошибался по поводу местонахождения простуженного человека). Сбоку фасада когда-то располагалась пара оконных переплетов – самодельные деревянные короба, прошпаклеванные мхом, соломой и еще черте чем. Вследствие усадки стен, одну из коробок перекосило, и стекло лопнуло, отчасти осыпавшись, отчасти повиснув акульими зубьями по периметру створки. Пришельцу оставалось лишь удалить все мешающее и вот он готов – доступный проход, через который пробраться внутрь – плевое дело. Я не собирался топтать здесь грязь целый вечер, поэтому решительно направился на крыльцо, чтобы отпереть дверь. Про себя я уже решил, что пришелец, по-видимому, – обыкновенный бродяга, перемещающийся от селения к селению, в поисках сиюминутного заработка и ночующий там, куда приведут его ночь и луна. На сей раз такой пристанью стал мой участок, может даже, он использовал это место не единожды.

Отворив, как можно тише, тяжелую дверь я вдохнул запах старой одежды, с толикой плесени и еще чего-то напоминающего перестоялую брагу или компот пятнадцатилетней выдержки; все это навело меня на мысль: а насколько тщательно я обследовал закоулки, прежде чем запечатал это место. Освещая себе дорогу фонариком и не забывая про грабли, я обследовал помещение за помещением, начав с того места, где находилось разбитое окно. Ничего не найдя, я уже приготовился покинуть лачугу, как неожиданно до меня донесся громкий, протяжный храп, заставив замереть на месте.

Он лежал в дальней комнате – очевидно, там находилось самое теплое место в хате. Накрыл ноги большим обрывком обоев (от него-то и тянуло плесенью); от поясницы до шеи, мужчину покрывало пальто, в котором когда-то щеголяла на танцы почившая хозяйка жилища, – наверное, порылся в старом сундуке, который я упустил из виду, выкидывая другой хлам. Я приготовил себя к тому, чтобы гаркнуть, как следует, и когда проснется этот тип, выдать какую-нибудь мощную нравоучительную тираду, но неожиданно засомневался – а стоило ли его вообще будить.

Мужчина спокойно посапывал, явно не имея намерений врываться на территорию, где полыхают фонарики, – чтобы мешать мне, коротать ночь за телевизором. Я не думал, что обладателем странного пугающего голоса в трубке являлся этот нищий путешественник, у него и мобильного-то нет, ведь связь стоит денег. Если я разбужу его, он начнет оправдываться и канючить, все кончится тем, что ему удастся меня разжалобить, и в итоге мы придем к тому же самому… Внезапно тип захрипел и закашлялся, однако не пробудился. Очевидно, запарившись под импровизированным одеялом, он завозился и, двинув локтем, сбросил с себя пальто. Я хмыкнул – неудивительно, ведь он и сам был одет в толстую куртку, с воротником подбитым курчавым мехом… И тут я остолбенел, даже согнулся пополам, чтобы найти подходящий ракурс и убедиться, что мне не привиделось.

Это был он, сомнений не было, ведь мужчина, представший передо мной в окружье дыры, находился именно в таком положении: спиной ко мне. Ах ты блин, вон значит как. Получается, тот феномен вовсе не мираж, не галлюцинация, если персонаж ее мог очутиться по эту сторону дыры. Значит, она была…

«Не ХОДИ в ДЫРУуу»

Дверью?

Проходом?

Я медленно приближался к спящему, стараясь не расшатывать доски. Подойдя вплотную, занес телефон над его головой, чтобы постараться высветить профиль, и здесь меня снова ждал сюрприз: лицо мужчины принадлежало моему старому приятелю, Хорну Алену… или Алону?

– Вот те на! – пробормотал я. – Если теперь из погреба появится мой шеф, с банкой самогона тридцатилетней выстойки, я уже не буду сильно удивлен. Пока Хорн не проснулся, я убрал фонарик и крадучись выбрался наружу. Серп луны уже висел над острием крыши моего дома. Зловредное дерево, свалившееся на него, помахивало, как тощей пятерней, выпростанным кверху суком, издевательски приветствуя меня таким образом.

***

Я попробовал сосредоточиться на письмах аспирантов, инженеров, преподавателей вузов, но всякое вновь открытое послание содержало косноязычную галиматью, пропитанную беззастенчивым высокомерием, словно каждый мнил себя Планком или на худой конец Максом Борном. Как, черт возьми, ребятам из архива удавалось выуживать темы для статей из всего этого калейдоскопа научной фантастики. Оставив бесплодные попытки разобрать почту, я попытался очеловечить язык статьи, посвященной «Бродяге-14», но быстро сообразил, что воплощаю в жизнь ухудшенную версию первого варианта. В итоге я совсем бросил работу и принялся лазить по интернету, подыскивая мастера по ремонту крыш. Выбрал парочку объявлений и написал сообщение. Неожиданно мне повезло: мастер ответил почти тут же и, обрисовав ему ситуацию, я осведомился о цене. Окончательно мы договорились увидеться в среду, то есть – на послезавтра, в результате чего я имел время обследовать покрытие, чтобы хоть капельку облагородить внешний вид этого стихийного безобразия.