Из счастливой страны Детство
Валентина Дорн
Эта книга – о самых ярких впечатлениях, самых главных событиях и самых важных людях. Она – про детство. Мне повезло в этой жизни: я пережила не одно, а три детства. Одно – с собой, два – со своими детьми, вмесе с ним постигая мироустройство и главные ценности. Я нучилась радоваться простым вещам и относиться ко всему с улыбкой и иронией. Это отношение я постаралась передать в книге. Мне хочется, чтобы вместе со мной читатель улыбнулся и подумал о том, что у него было так же. Просто все мы – родом из Детства.
Валентина Дорн
Из счастливой страны Детство
Из счастливой страны Детство
Все начинается с детства. Я помню многое. Был снег и причудливые узоры на окнах, которые серебрились под солнечными лучами, и треск дров в печи. Помню зеленую березовую рощу, просвеченную солнцем, и вкус березового сока, и мамины очень добрые глаза, и отцовские сильные руки, которые меня подхватывали. Ощущение тепла и защищенности…
Я всегда была под защитой, потому что меня любили. Безусловно и безоговорочно. И этой любви было так много, и она была такой огромной, что за ней было можно спрятаться как за стеной от всех невзгод. Я ощущаю ее сейчас, спустя десятилетия, после того, как мы с мужем передали ее своим детям. Все начинается с детства, и в этом всем самое главное – родительская любовь.
Светлые лица
Говорят, что ребенок может помнить себя примерно с трех лет. Верите или нет, но в закоулках моей памяти хранится воспоминание, как папа с мамой учили меня ходить. Это значит, что мне было около года. Они сидели в креслах напротив друг друга, и звали к себе, вытягивая вперед руки. И я шла навстречу этим рукам.
Страшно было оказываться посредине комнаты без привычной опоры, и иногда я хваталась за края скатерти, которые свисали со стола. Когда мне удавалось пробежать (ноги несли сами) от рук в руки без скатерти, родители радовались, и вообще у них были очень светлые и счастливые лица. Они радовались, что я у них есть, и что я расту и уже почти хожу самостоятельно.
Еще помню щемящую тоску по маме, когда она долго не возвращалась с работы. Тайком от всех я уходила в спальню, где у кровати на гвоздике висел мамин домашний халат. Я буквально «зарывалась» в него лицом и вдыхала родной мамин запах. Мне так хотелось в тот момент быть рядом с ней, что на глазах появлялись слезы.
Я родилась третьей дочкой в семье. Возможно, мои родители хотели сына, но они никогда об этом не намекали даже. Больше всех со мной занимался отец. Я знала огромное количество всяких песен: отец водружал меня себе на шею, ходил по комнатам и пел. Я все выучила и подпевала со своего «второго этажа».
Отец вообще-то был гармонистом-самоучкой. В его репертуаре были песни из всяких кинофильмов и какие-нибудь застольные, и на тот момент современные, которые звучали по телику.
Листья желтые над городом кружатся,
С тихим шорохом нам под ноги ложатся,
И от осени не спрятаться, не скрыться.
Листья желтые, скажите, что вам снится…-
Громко пели мы.
Родилась я в поселке Глубокое Восточно-Казахстанской области. Там был завод с высоченными трубами, из которых периодически выбрасывался едкий дым. От него першило в горле и хотелось все время кашлять. По этой причине нас часто загоняли в дом с улицы, чтобы переждали «химическую атаку». А еще, как я потом выяснила, Глубокое находится не так далеко от Семипалатинского полигона, где производились испытания ядерного оружия.
Я росла не очень крепким и здоровым ребенком, к тому же еще худышкой. Родители решили увезти меня подальше от едкого дыма и полигона: в небольшое село Соколовка в Северном Казахстане, где зимой наметало сугробов по самые окна, и мороз стоял градусов под сорок.
Я смотрела на мир через стекла с морозными узорами, которые казались иллюстрацией к какой-то волшебной сказке и серебрились под солнечными лучами. Дома сидеть надоедало, а на улицу зимой выпускали не каждый день. Одни только сборы и одевания чего стоили. Как космонавт выходит в открытый космос, я выходила во двор, осторожно втягивая носом обжигающе холодный воздух. Ноги – в валенках и трех штанах, руки – в варежках и шубе, шея не поворачивается из-за воротника и шарфа. В таком виде двигаться было не особо удобно. Ну, разве поскрести для порядка лопатой, очищая дорожку от снега. У меня была своя маленькая лопата.
Ничего не оставалось, как играть сама с собой дома. Я выстраивала сказочную страну из открыток, и по ее улицам ходили люди – шахматные фигурки, и они говорили между собой, то ссорились, то обнимались, то радовались, то грустили. Я повелевала целым миром, который сама придумала! И когда это происходило, я как будто «уплывала» из этой комнаты и времени, которое имело свойство убыстряться. Вот только был обед, а теперь уже пришли родители, и на кухне горит свет.
Летом было лучше, чем зимой. Наш дом стоял на высоком берегу Ишима. Если спуститься вниз, то ты у речки с илистыми берегами, на которых отчетливо виднелись отпечатки гусиных лап. Гуси плавали днем, а вечером возвращались во двор на кормежку. У них был очень злой и задиристый гусак-предводитель. Он бросался ко мне навстречу и угрожающе шипел, выставив длинную шею. Рядом с входной дверью стояла палка, с помощью которой отбивались от «злюки».
Летом можно было гулять по берегу, качаться на качелях, которые отец сам сделал, играть с собачкой. Сестры никогда меня в свои игры и «походы» не брали: для них я была слишком маленькой.
Иногда мы ходили всей семьей в лес за березовым соком или грибами. До сих пор помню необыкновенно светлые, белоствольные березовые рощи и хвойный бор с хрустящими под ногами шишками и иголками. В пять – шесть лет мне уже давали в руки маленькую корзиночку, и я наравне со всеми собирала грибы.
По грибы
Корзинка была красно – синей: сплетенной из каких-то плотных, жестких проволочек. Довольно тяжелой на вес. И круглая ручка у нее не гнулась, несмотря на мои усилия. Она вообще никак не гнулась вся.
– Ну, держи, грибница наша маленькая! Это тебе по грибы ходить! – Радостно сообщила мама.
К пяти годам своей жизни я заслужила репутацию знатной грибницы. В лесных походах обязательно находила какую-нибудь грибную семейку. На мой взгляд, делать это мне было значительно проще, чем взрослым: они большие, ходят далеко от земли, а я – маленькая. Мне все хорошо видно. Грибы, хоть и прячутся под листочками, но все равно их видно по бугоркам.
Обычно мама всегда находила много грибов, а отец – ничего, хотя и тщательно греб листья палкой. Расчищал пространство.
– Ты в следующий раз грабли с собой возьми, – шутила мама.
После вручения корзинки мне сразу же захотелось пустить ее в дело: пойти в лес, но на улице стояла ранняя весна. Лес и трава, и грибы, и вся лесная живность еще спали. Оставалось только ждать.
Воображение рисовало такую картину: корзинка, наполненная грибами с темными шляпками, а сверху еще листочек или горстка ягод. Так в мультиках изображают про ежиков и лесных зверей, которые делают запасы на зиму. Пока же корзинка служила колыбелью для куклы: самой маленькой, с желтыми волосами.
Вообще-то у меня было три куклы с желтыми волосами: Настя, Женя и Маргарита. Самую большую – Маргариту мне подарили на последний день рождения. У нее были голубые глаза, а у других коричневые. И они были все похожи друг на друга. По игре они все были моими дочками. Как и положено, я укладывала их спать, кормила, выводила на прогулку, иногда бранила за плохое поведение.
Начала грибного сезона я ждала с нетерпением. Едва на улице потеплело, появилась травка и молодые несмелые листочки на деревьях, я всех замучила вопросом:
– А когда мы в лес пойдем?
Я вообще, в принципе любила ходить в лес. Даже просто так, ничего не собирая. Мне он казался каким-то огромным, непостижимым, другим, волшебным миром с его запахами, звуками и видами. Только что ты пробирался по узкой тропинке, и тут вдруг она привела на поляну, залитую солнцем, а за деревьями оказался берег реки…
Я любила долго ходить, а потом лечь на листья и смотреть на верхушки деревьев, и как между ним проплывают облака, похожие на мультяшных зверей, и снуют птицы. И время как будто останавливалось.
Перед выходными мама сообщила, что в воскресенье мы пойдем в лес. Наконец-то! Корзинку я приготовила уже с вечера и попросила, чтобы мне дали маленький ножичек: сама буду срезать грибы, чтобы не звать взрослых.
Утром я перебудила всех: и родителей, и сестер, которые хотели отоспаться в свободный от работы и учебы день. И все они, на мой взгляд, собирались и завтракали очень долго. Ну как можно быть такими медленными?
К слову сказать, совсем не из вредности, а из-за озорства я будила всех утром каждого воскресенья. В субботу вечером у нас была баня, и после нее на меня уже надевали пижаму, а не привычное платье и колготки. Следовательно, на обычном месте – на стуле моей одежды в воскресенье не было. Я просыпалась, когда еще все спали, и громко, по слогам (для доходчивости) кричала: о – де – жу! О – де – жу!
Видимо, у просыпавшихся людей не было сил на меня кричать или бранить. Они только начинали скрипеть ящиками и спешно копаться в вещах, а затем баба Тася или мама приносили мне свернутые вещи. Колготки при стирке имели свойство суживаться и сжиматься, и первый раз надевать их было не слишком быстро и приятно. Требовались усилия. Через несколько часов носки они уже растягивались, и нужно было их постоянно подтягивать.
В корзинку мне положили провизию: бутерброд и несколько пряников. По себе знаю, что даже если ты с утра поел, в лесу все равно хочется есть. Там воздух особый, и самая привычная еда кажется другой: вкуснее и ароматнее. Даже просто кусочек хлеба – и то лакомство.
Весенний лес звенел птичьими голосами и был по-особенному светлым и солнечным, но грибы в нем не наблюдались. Некоторое время я сосредоточенно шебуршала палкой под листиками, а потом мне захотелось просто ходить и смотреть вокруг себя.
Я точно знала: лес – это живое, теплое, доброе. Деревья – великаны, которые связаны между собой корнями, с руками-ветвями и ногами-стволами. Если обнять ствол и прислониться ухом, слышно, как поднимаются из глубины земли живые волны. Одна, другая, третья. Хочется раскачиваться вместе с ними и кружиться, кружиться…
Домой я возвращалась, уже сидя на плечах у папы: очень устала. Совершенно счастливая, но только с некоторым сожалением, что не оправдала чьих-то надежд. Мне подарили корзинку, а я не нашла ни одного гриба… На ее дне лежало несколько сорванных синеньких цветочка. К моменту возвращения они уже совсем повяли.
В ближайшую зиму для корзинки нашлось еще одно применение: она стала частью моего новогоднего костюма. Мама решила, что раз уж она есть, то к ней непременно нужно сшить костюм Красной Шапочки. На мне была пышная юбочка с фартуком и какая—то кофточка, а с красной шапкой как-то не задалось. То ли она не держалась на голове, то ли ее вообще решили не надевать. Поэтому одна девочка, которая, видимо, не была хорошо знакома с творчеством Шарля Перро, меня спросила:
– Ты кто?
– Я – Красная Шапочка. Видишь – корзинка?! – Гордо ответила я.
К слову сказать, пирожков для бабушки туда никто не положил, что было прямым нарушением сценического действия. К тому же выяснилось, что водить хороводы вокруг елки с корзинкой в руках ужасно неудобно.