Иллюзия

Коридор второго этажа был длинным, с высоким потолком, на котором кое-где сохранились лепные розетки. По стенам висели афиши — старые, пожелтевшие, с фильмами, которых никто уже не помнил. «Москва слезам не верит», «Раба любви», какая-то чёрно-белая комедия с непроизносимой фамилией режиссёра. В конце коридора Лин остановился перед дверью с табличкой «ООО Контакт».

— Это что, фирма по производству контактов? — спросила Алиса, вспомнив местный анекдот про то, как в Зареченске одна контора выпускала «электрические контакты» для оборонки, а на поверку оказалось, что они точили болванки для заборов.

— Не угадала, — Лин открыл дверь. — Заходи.

Внутри оказалась не контора, а скорее уютная, обшарпанная квартира — бывший актовый зал, перегороженный фальшстенами. Мебель была старой, но добротной: кожаный диван, поцарапанный временем и кошками, огромный письменный стол, заваленный бумагами, и несколько стульев разного калибра. На стене висела карта Зареченска с разноцветными булавками. Окна выходили на пустырь, где когда-то обещали построить торговый центр, но построили только котлован, который теперь круглый год наполнялся дождевой водой.

В комнате уже кто-то был. За столом сидел мужчина лет за пятьдесят, с густой седой шевелюрой и очками в толстой оправе. Он что-то писал в блокноте и поднял голову только тогда, когда Алиса кашлянула.

— А, это и есть та самая девочка? — спросил он Лина, не сводя с Алисы глаз. — Которая Мохову правду в глаза сказала?

— Она самая, — Лин кивнул и пододвинул Алисе стул. — Знакомьтесь, это Аркадий Борисович. Наш скажем так, идеолог.

— Можно просто Аркадий, — мужчина протянул руку. Пожатие было сухим и цепким, как у преподавателя, привыкшего ставить двойки. — А вы, насколько я знаю, Алиса Самойлова, дочь Людмилы Николаевны, работавшей уборщицей в школе.

— Вы и мою маму знаете? — удивилась Алиса.

— Я в Зареченске знаю каждого, кто не боится говорить правду, — Аркадий откинулся на спинку стула. — А таких у нас — по пальцам пересчитать. Вы — одна из них. Поэтому и сидите сейчас здесь, а не дома на диване перед «Пусть говорят».

— Я не смотрю «Пусть говорят», — машинально поправила Алиса. — Там слишком много лжи.

Аркадий и Лин переглянулись. Лин улыбнулся — не насмешливо, а как-то тепло, что ли.

— Отлично, — сказал он. — Значит, мы правильно сделали, что пригласили.

— Так что за работа? — спросила Алиса, чувствуя себя неуютно под их взглядами. — Вы мне в сообщении написали, что есть работа для тех, кто не боится правды. Я безработная, денег нет, мать больная, так что не томите.

Аркадий вздохнул, снял очки и принялся их протирать тряпочкой.

— Работа, Алиса, неофициальная. И опасная. Вы наверняка слышали про то, что в нашем городе происходит странное: люди исчезают, но полиция не ищет. Дела закрывают за недостаточностью улик. Свидетели молчат. А те, кто начинает копать — будь то журналист или просто активный гражданин, — либо уезжают в областной центр, либо попадают в больницу.

— Вы про Плотникова? — спросила Алиса. Фамилия сама выскочила из памяти. Павел Плотников, местный блогер, который вёл канал о коррупции в администрации. Полгода назад он на своём канале выложил ролик о том, как Мохов продаёт муниципальную землю по заниженным ценам своим друзьям. А через неделю Плотникова сбила машина на пешеходном переходе. Виновник — пьяный водитель, пенсионер, который якобы не справился с управлением. Пенсионер получил условный срок, Плотников остался инвалидом и сейчас живёт где-то в деревне.

— Да, — кивнул Аркадий. — И не только Плотников. Ещё был Семёнов, редактор газеты. Был Петрова, активистка из общества защиты леса. Все они задавали вопросы, на которые не следовало отвечать.

— И вы думаете, это Мохов? — спросила Алиса, хотя сама уже не сомневалась.

— Мохов — лишь вершина, — Лин подошёл к карте и ткнул пальцем в красную булавку в центре города. — Это здание администрации. От него расходятся синие булавки — это бизнесы, которые принадлежат Мохову или его людям. Жёлтые — это дома, где живут те, кто ему должен. Зелёные — это подкупленные полицейские и чиновники.

Алиса посмотрела на карту. Красных было мало, синих — десятки, жёлтых — сотни, зелёных — тоже немало. Но её взгляд привлекли чёрные булавки. Их было восемь.

— А чёрные? — спросила она.

— Чёрные — это те, кто исчез или погиб при невыясненных обстоятельствах, — тихо ответил Аркадий. — И только одно дело из восьми было раскрыто. Официально. Остальные — висят.

— И вы собираетесь это расследовать? — Алиса перевела взгляд с карты на Лина. — Кто вы? Полиция? Журналисты?

— Ни то и ни другое, — Лин усмехнулся. — Мы простые горожане, которым надоело жить в дерьме и делать вид, что это шоколад. Аркадий — бывший учитель истории, ушёл из школы, когда ему запретили рассказывать правду о местных событиях. Я программист, работаю удалённо на одну фирму в Питере. И есть ещё несколько человек, которых мы тебе позже представим, если ты согласишься.

— На что согласиться?

— На работу, — сказал Аркадий. — Мы хотим, чтобы ты помогла нам собирать информацию. Ты видишь людей насквозь, Алиса. Ты чувствуешь, где ложь, а где правда. Это уникальный дар, и мы хотим использовать его, чтобы наконец открыть глаза городу.

Алиса засмеялась. Сначала тихо, потом громче.

— Вы серьёзно? — спросила она, вытирая выступившие слёзы. — Вы меня принимаете за экстрасенса? Я не вижу будущее, гадать не умею. Просто чувствую, когда человек врёт. Это не суперспособность, это ну, как обострённый слух. У кошек тоже острый слух, но они не раскрывают преступления.

— Обострённый слух, — задумчиво повторил Лин. — А ты когда-нибудь пробовала его тренировать? Использовать намеренно?

Алиса замерла. Она действительно никогда не пыталась. Свой дар — или проклятие — она воспринимала как неизбежное зло, как близорукость или непереносимость лактозы. Это просто было частью её, она научилась с ним жить, но не управлять.

— И как это сделать? — спросила она, постепенно переставая смеяться.

— У нас есть одна идея, — Аркадий поднялся и подошёл к шкафу. — Мы тут собрали досье на несколько человек из окружения Мохова. Официальные данные — ФИО, должности, связи. Но нам нужно знать их слабые места. То, что они скрывают. То, что можно использовать, чтобы заставить их говорить или, наоборот, чтобы защитить тех, кто пострадал.

Он достал тонкую папку и положил её перед Алисой.

— Здесь — фотографии и краткие справки. Ты можешь посмотреть на эти лица и сказать, что ты чувствуешь?

Алиса открыла папку. На первой странице — мужчина лет сорока, квадратное лицо, короткая стрижка, взгляд исподлобья. Подпись: Сергей Игоревич Козлов, зам. начальника полиции по экономическим преступлениям.

Она посмотрела на фото долго, упёршись взглядом в глаза. Сначала ничего. Потом, как будто настройка радиоприёмника, появилась рябь. Алиса почувствовала нет, не ложь, не страх. Жадность. Острую, ненасытную жадность, от которой у неё засосало под ложечкой. Этот человек не брал взятки потому, что они нужны были на жизнь. Он брал их потому, что не мог иначе. Жадность была его формой любви, его религией.

— Он жадный, — сказала Алиса. — Патологически. Ему мало. Ему всегда мало. Даже если он получит миллион, он будет хотеть два.

Лин и Аркадий переглянулись.

— Это мы знаем, — сказал Аркадий. — Но есть что-то конкретное? Криминал? Взятки? Конкретные схемы?

— Я не могу прочитать мысли, — покачала головой Алиса. — Только чувства. Но — она присмотрелась снова. — Под этой жадностью — страх. Не страх разоблачения, а страх бедности. Он боится стать нищим. Похоже, у него в детстве были проблемы с деньгами. Это его слабое место: если создать ситуацию, где он может потерять всё, он начнёт паниковать и, возможно, совершит ошибку.

— Ты уверена? — спросил Лин.

— Уверена настолько, насколько вообще можно быть уверенной в таких вещах, — ответила Алиса. — Но я предупреждаю: это не стопроцентное попадание. Иногда я ошибаюсь. Или путаю одно с другим.

— Даже так это больше, чем у нас есть, — Аркадий открыл вторую страницу. Женщина, блондинка с укладкой аля «начальница отдела кадров», лет сорока пяти. Подпись: Галина Петровна Соловьёва, главный бухгалтер администрации.

Алиса вгляделась. Ничего особенного — обычное лицо, обычная укладка, обычная брошь на вороте. Но чем дольше она смотрела, тем сильнее ощущала вину. Тяжёлую, давящую вину, похожую на мешок с песком. Что-то случилось в прошлом этой женщины — что-то, за что она себя не простила.

— Она виновата, — сказала Алиса. — Постоянно чувствует вину. Не за взятки, не за обман, а за что-то личное. Похоже, она кого-то подставила. Или не спасла. И этот груз вины делает её уязвимой. Если надавить на это — она может сломаться. Сознаться в чём угодно, лишь бы искупить.

— Фантастика, — выдохнул Лин. — Это же это как

— Как обычная психология, — перебила Алиса. — Ничего сверхъестественного. Просто я умею распознавать базовые эмоции, которые люди прячут за масками. Этому можно научиться, если сильно хотеть. Я просто родилась с этим.

— Или приобрела в детстве, — тихо сказал Аркадий. — Некоторые способности просыпаются после травмы. Я читал.

Алиса промолчала. Ей не хотелось обсуждать детство. Там было много такого, что даже её дар отказывался анализировать — так больно было вспоминать.

— Ладно, — она отодвинула папку. — Допустим, я могу помогать вам с этими портретами. Но что дальше? Что вы собираетесь делать с этой информацией?

— Мы не линчеватели, — Лин сел на подлокотник дивана, оказавшись совсем близко. — Мы не собираемся жечь дома Мохова или похищать его людей. Мы собираем информацию, систематизируем её и передаём тем, кто может реально повлиять на ситуацию. Областная прокуратура, например. Федеральные журналисты. Иногда — просто выкладываем в интернет, так, чтобы это нельзя было замять.

— И вы думаете, это сработает? — скептически спросила Алиса. — Провинциальная коррупция — это как спрут. Отрубишь одну голову — вырастут две.

— Значит, будем отрубать, пока не останется одна, — усмехнулся Лин. — Но для начала нужно понять, где у Мохова самые слабые места. И вот тут нам нужна ты.

Алиса задумалась. Она смотрела на карту с булавками, на папку с досье, на Лина и Аркадия. Всё это пахло опасностью. Мохов не прощал тех, кто копал под него. Вчера она лишилась работы, завтра могла лишиться чего-то большего. Но что-то внутри — та самая глупая, иррациональная часть, которая заставляла её говорить правду в лицо Кире и Мохову, — подталкивало согласиться.

— Вам нужны не мои способности, — вдруг сказала она. — Вам нужен козёл отпущения. Тот, кто будет собирать информацию, а когда всё вскроется, вы сделаете меня крайней. Так?

Лин нахмурился.

— Мы так не работаем. Мы все в одной лодке.

— В одной лодке с человеком, которого я знаю меньше суток? — Алиса поднялась. — Я ценю доверие, но не до такой степени. Сначала ответьте на несколько вопросов.

— Валяй, — кивнул Аркадий.

— Первый: вы работаете одни или есть ещё кто-то?

— Есть, — честно сказал Лин. — Ещё трое. Но они пока не в курсе, что мы тебя пригласили. Мы хотели сначала проверить тебя.

— Так проверяйте, — Алиса скрестила руки на груди. — Второй вопрос: что вы лично, Лин, забыли в Зареченске? Ты сказал, что работаешь удалённо на Питер. Питер — большой город, карьерные перспективы, зарплаты выше. Зачем тебе этот провинциальный — она чуть не сказала «болото», но вовремя прикусила язык.

Лин посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах зажглось что-то — не гнев, не обида, а скорее усталость.

— У меня здесь похоронены родители, — тихо сказал он. — Авария на трассе десять лет назад. Виновника не нашли. А за день до аварии отец собирался идти к прокурору с заявлением на Мохова. У него был бизнес — маленькая пекарня. Мохов предложил ему «крышу» за долю. Отец отказался. Через месяц пекарня сгорела. Ещё через месяц — авария.

В комнате повисла тишина. Алиса вдруг остро почувствовала, какую боль прячет этот парень за своей печальной улыбкой. Не жалость — она не любила жалеть, — а холодное осознание: они с Лином похожи. У обоих жизнь перевернулась из-за Мохова. Только её отец умер от инфаркта, который, возможно, и не связан с мафией, а Лина родители погибли при очень подозрительных обстоятельствах.

— Прости, — сказала она искренне. — Я не знала.

— Откуда тебе знать, — Лин отвернулся к окну, за которым уже окончательно стемнело. — В Зареченске каждый что-то прячет.

— И ты тоже? — спросила Алиса. — Прячешь?

Лин обернулся. Теперь в его глазах горел не огонь, а лёд.

— Я пришёл сюда, чтобы перестать прятаться. И тебе предлагаю то же самое.

— А если откажусь?

— Тогда мы сделаем вид, что этого разговора не было, — вмешался Аркадий. — Ты уйдёшь, будешь искать другую работу, будешь жить своей жизнью. И однажды, возможно, уедешь в областной центр, как многие. А мы останемся здесь, с нашей картой и нашими булавками.

Алиса посмотрела на карту ещё раз, теперь внимательнее. Чёрных булавок было восемь. Восемь жизней. Восемь семей, которые так и не получили ответа. Восемь тайн, которые Мохов и его люди похоронили вместе с телами.

— Слушайте, — сказала она после долгой паузы. — Я не супергерой. Я кассирша, которую вчера уволили за длинный язык. У меня мать инвалид, пустой холодильник и нервный тик, когда кто-то громко кричит. Чего вы от меня ждёте?

— Мы ждём, что ты будешь собой, — просто ответил Лин. — Будешь смотреть на людей и говорить нам, что ты видишь. А мы уже будем думать, как это использовать. Никаких геройств, никаких подвигов. Просто работа.

— Смертельная работа, — парировала Алиса.

— Как и любая другая в этом городе, если работаешь не на Мохова, — усмехнулся Аркадий.

Она взвесила все за и против. Против: Мохов, опасность, мать останется одна, если с ней что-то случится. За: деньги (они обещали платить, и неплохо), возможность отомстить за унижение в магазине, и этот странный, непонятный интерес к Лину, который разгорался в ней как спичка.

— Ладно, — сказала Алиса, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я попробую. Но с условием: если в любой момент я решу, что это слишком опасно, я ухожу. Без обид.

— Без обид, — кивнул Лин и протянул ей руку. — Добро пожаловать в команду, Алиса Самойлова. Ты только что подписалась на самую безумную авантюру в своей жизни.

Она пожала его руку. Ладонь была тёплой, шершавой, как тогда у магазина. И Алиса почувствовала, что дар снова включился. Но на этот раз он показал ей не страх Мохова и не жадность Козлова. Он показал одиночество. Лин был бесконечно одинок в своей борьбе, в своей ненависти, в своей боли. И он искал не союзника — он искал кого-то, кто поймёт.

— Ты не поэтому меня позвал, — тихо сказала Алиса, не разжимая руки. — Не из-за дара.

Лин замер.

— А почему же?

— Потому что я тоже одна, — ответила она. — И ты это почувствовал.

Аркадий кашлянул и отвернулся к карте, давая им пространство. Они стояли так несколько секунд — слишком долго для простого рукопожатия, слишком мало для объятий. Потом Алиса отпустила его ладонь и отошла к двери.

— Когда начинаем? — спросила она, стараясь говорить как можно будничнее.

— Завтра, — сказал Лин и вытащил из стола мятую бумажку. — Вот адрес. Вечером будет встреча в одном кафе, которое не на слуху. Там познакомишься с остальными. Придёшь, если не передумаешь.

Алиса взяла бумажку, сунула в карман джинсов и направилась к выходу. Уже в дверях она обернулась:

— А если я передумаю?

— Тогда не приходи, — пожал плечами Лин. — Но ты придёшь.

— С чего такая уверенность?

— Потому что ты — такая же, как мы. Люди, которые не умеют жить во лжи.

Алиса вышла в коридор и быстро зашагала к лестнице. Каблуки цокали громко, отражаясь от высокого потолка. Ей казалось, что за ней следят — не глазами, а самой атмосферой этого странного места. Старый клуб, казалось, знал её секреты лучше, чем она сама.

У выхода она остановилась у треснутого зеркала. Посмотрела на своё отражение — серые глаза, растрёпанные волосы, испуганная улыбка.

— Дура, — сказала она себе. — Полная дура. Мохов узнает — тебя же первой закопают.

Но ноги уже несли её к дому, к матери, к той жизни, которая с сегодняшнего вечера перестала быть прежней.

Когда она вышла на улицу, моросил дождь. Холодный, мелкий, назойливый, как комар. Алиса подняла воротник и зашагала в темноту, чувствуя спиной, что в окне старого клуба кто-то стоит и смотрит ей вслед. Лин.

— Чёрт с тобой, — прошептала Алиса, — чёрт со всеми вами.

И пошла быстрее, чтобы не промокнуть окончательно.

Глава 3.

Где кофе остывает быстрее, чем доверие, а первое задание пахнет жареным

Кафе «Уют» в Зареченске называлось так с той же долей иронии, с какой местные жители называли городскую свалку «Курочки Рябы» — потому что там иногда можно было найти что-то съедобное. Находилось оно в подвале жилого дома на улице Советской, вход был со двора, через арку, пахнущую кошачьей мочой и надеждой. Вывеска — неоновая, но половина букв не горела, так что читалось «У т» — что порождало у прохожих нездоровые ассоциации.

Алиса пришла ровно в семь, как было указано в мятой бумажке. За день она успела переделать кучу дел: сходить в собеседование (ей отказали, потому что Мохов уже обзвонил всех, кого мог), купить маме лекарства (последние сбережения ушли на антибиотики) и двадцать раз передумать насчёт сегодняшней встречи. Но вот она стояла у обшарпанной двери, слушала доносившийся изнутри гул голосов и недоумевала: что за идиот в здравом уме назначает встречу в самом дешёвом кафе города, где официанты помнят клиентов по запаху пота, а кофе варят такой, что после него хочется пойти записаться в монахи?

— Заходи, не стой, — дверь приоткрылась, и оттуда высунулась голова Лина. Сегодня он был в серой толстовке с капюшоном, из-под которой торчала непослушная чёлка, и выглядел так, будто только что встал с дивана, но при этом успел пробежать марафон. — Опоздала на пять минут. Плохой тон.

— Я женщина, — парировала Алиса, проходя внутрь. — Женщины имеют право опаздывать. Это закон природы, записанный где-то между гравитацией и тем, что утром кофе всегда выплёскивается на белую блузку.

— Ты не женщина, — хмыкнул Лин. — Ты стихийное бедствие в юбке. Идём.

Внутри кафе оказалось даже хуже, чем снаружи. Пластиковые столики, покрытые клеёнкой в цветочек, стулья, которые помнили ещё Горбачёва, и запах жареного лука, смешанный с запахом дешёвого табака. В углу, под плазмой, показывавшей «Давай поженимся» без звука, сидели трое.

Алиса окинула их быстрым взглядом — и тут же включила свой дар на полную мощность, потому что в таких местах, как это кафе, люди обычно прятали не только лица, но и души.

Первой была девушка лет двадцати пяти, с короткой стрижкой «под горшок» и веснушками, рассыпанными по всему лицу, как будто кто-то тряхнул над ней солонкой. Одета в джинсовую куртку, на пальце — татуировка в виде маленькой птички. Алиса почувствовала от неё любопытство — острое, почти детское, и скептицизм — как у кота, который наблюдает за новой игрушкой и решает, стоит ли её атаковать.

— Это Надя, — представил Лин. — Наша технарь. Она умеет взламывать базы данных, находить компромат в интернете и вытаскивать из удалённых файлов то, что было удалено так тщательно, что сам бог бы не нашёл.

— Хватит пафоса, — Надя махнула рукой. — Я просто гопница с ноутбуком. Привет, Алиса. Слышала, ты умудрилась рассмешить Мохова в лицо. Это дорогого стоит. Буквально — в городе открыт тотализатор, сколько ты протянешь, пока он тебя не выживет. Ставки: три месяца, полгода, год. Я поставила на год, так что постарайся не подвести.

— Постараюсь, — усмехнулась Алиса и перевела взгляд на второго.

Мужчина, лет сорока, худой, высокий, с залысинами и усталыми глазами. Одет в старый свитер, явно ручной вязки (бабушка постаралась), и брюки, которые видели лучшие времена ещё при Брежневе. Звали его, как выяснилось, Юра, и он был никем. То есть никем официально. А неофициально — местным Шерлоком Холмсом. Работал в ГИБДД, но уволился пять лет назад, когда начальник попросил его «не замечать» одну аварию. Теперь Юра занимался частными расследованиями: находил пропавших собак, изменников супругов и иногда — если везло — пропавших людей.

От Юры Алиса почувствовала горечь. Не ту, что от неправильно заваренного кофе, а ту, что остаётся на языке, когда понимаешь: лучшие годы прошли, а ты всё ещё сидишь в подвальном кафе с людьми, которые верят, что могут изменить мир.

— Юра, — коротко сказал он, пожимая руку. — Я водитель, если что. И техник. И иногда нянька для этих двоих, — он кивнул на Лина и Надю. — Так что, если у тебя сломается машина или нужно будет кого-то отвезти в больницу — звони.

— Спасибо, — искренне ответила Алиса. От этого человека пахло надёжностью, как от старого деревенского дома — неказисто, но крепко.

И третий. Он сидел в углу, делая вид, что читает газету — хотя в эпоху смартфонов это выглядело так же анахронично, как доспехи на дискотеке. Мужчина лет пятидесяти, с пронзительными голубыми глазами и идеально выбритым подбородком. Одет в костюм — да, в подвальное кафе, где на полу масляные пятна, он пришёл в костюме. Белая рубашка, запонки, галстук в полоску. Он не вписывался в обстановку, как лебедь в курятник.

— А это, — Лин запнулся, — это Виктор Сергеевич. Наш эээ

— Инвестор, — спокойно закончил мужчина, откладывая газету и вставая. — Здравствуйте, Алиса. Виктор Сергеевич Громов. Я — тот, кто платит за эту авантюру. И тот, кто, вероятно, первым сядет в тюрьму, если мы проколемся.

Алиса пожала его руку и чуть не отшатнулась. Дар завыл сиреной. Опасность. Реальная, осязаемая, пахнущая железом и кровью. Но не исходила она от самого Виктора Сергеевича — нет, он был скорее похож на затаившегося зверя, который умеет ждать. Опасность шла от того, с чем он был связан. Этот человек имел дело с большими деньгами, большими тайнами и большими врагами. И Зареченск для него был не домом, а полем битвы.

— Вы не местный, — сказала Алиса, не спрашивая.

— Я из областного центра, — кивнул Громов. — У меня там бизнес. Но история моего бизнеса началась здесь, в Зареченске, двадцать лет назад. Я хочу вернуть долги. Не свои — те, что перед этим городом.

— Звучит как речь политика, — заметила Алиса.

— Политики говорят красиво и ничего не делают. Я говорю скупо и делаю, что обещал. Разница есть.

Он сел, жестом приглашая всех за стол. Официант — подросток с прыщавым лицом и вечно обиженным выражением — принёс кофе в пластиковых чашках. Кофе выглядел как жижа из болота, пах соответственно. Алиса сделала глоток и пожалела об этом немедленно.