Оливер Голдсмит. Биография

Мистер Голдсмит предпринял более действенную меру, чтобы отвести от себя подозрения, но она легла тяжелым бременем на его семью. Он выделил приданое в размере четырехсот фунтов, чтобы его дочь не вошла в семью мужа с пустыми руками. Собрать такую сумму наличными было невозможно, но он передал мистеру Ходсону свою небольшую ферму и доход от десятины до тех пор, пока приданое не будет выплачено. Тем временем, поскольку его доход не превышал 200 фунтов в год, ему приходилось вести строжайшую экономию, чтобы постепенно выплатить этот тяжкий налог, которым он был обложен из-за своего обостренного чувства собственного достоинства. Первым из членов семьи, кто ощутил на себе последствия этой экономии, был Оливер.

Пришло время отправлять его в университет, и 11 июня 1747 года, в возрасте шестнадцати лет, он поступил в Тринити-колледж в Дублине. Но отец уже не мог устроить его туда на пансион, как своего старшего сына Генри, поэтому ему пришлось записать его как «бедного студента». Оливер поселился в одной из верхних комнат, примыкающих к библиотеке, под номером 35, где, как говорят, до сих пор можно увидеть его имя, нацарапанное им самим на оконной раме.

Студент этого курса обучается и получает питание бесплатно, а за проживание платит совсем небольшую сумму. В обмен на эти преимущества от него ожидают, что он будет прилежно учиться и приносить пользу в самых разных областях. В Тринити-колледже, когда Голдсмит поступил в университет, от него требовали выполнять унизительную и даже чёрную работу, как будто колледж стремился компенсировать оказанную ему благосклонность унижением студента.

Он должен был подметать часть внутреннего двора по утрам, относить блюда из кухни к столу преподавателей и ждать в зале, пока они не закончат обедать. Даже его одежда подчеркивала подчиненное положение «бедного студента» по сравнению с его более удачливыми однокурсниками. Он носил чёрную мантию из грубой ткани без рукавов и простую чёрную матерчатую шапочку без кисточки. Мы не можем представить себе ничего более отвратительного и недальновидного, чем эти различия, которые ассоциировали бедность с унижением и ставили нуждающегося, но достойного юношу ниже никчемного баловня судьбы. Они были призваны ранить и раздражать благородные умы и ещё больше унижать низкие. Действительно, унизительное воздействие этих рабских обязанностей на юношей с гордым нравом и тонкой душевной организацией со временем стало слишком очевидным, чтобы его можно было игнорировать. Около пятидесяти лет назад в Троицын день несколько человек собрались, чтобы посмотреть на церемонию в колледже. Когда один из служителей нёс блюдо с мясом к столу преподавателей, какой-то дородный горожанин из толпы отпустил насмешливое замечание по поводу унизительности его обязанностей. Задетый за живое, гордый юноша тут же швырнул блюдо со всем его содержимым в голову насмешника. Служителя строго отчитали за эту вспышку уязвленной гордости, но с того дня унизительная обязанность была по праву возложена на прислугу.

Голдсмит с величайшим отвращением поступил в колледж на эту должность. Его застенчивая и чувствительная натура страдала от того, что он был обречен занимать подчиненное положение среди своих весёлых и богатых сокурсников, и временами он впадал в уныние и становился подавленным. Воспоминания об этих первых унижениях побудили его впоследствии отговаривать своего брата Генри, священника, от идеи отправить сына в колледж на таких же условиях.

«Если у него есть амбиции, сильные страсти и обостренное чувство презрения, не отправляйте его туда, если только у вас нет для него другого занятия, кроме вашего собственного».

В довершение всех бед его непосредственный наставник в колледже, преподобный Тикер Уайлдер, был человеком вспыльчивым и капризным, с диаметрально противоположными вкусами. Наставник увлекался точными науками, а Голдсмит — классикой. Уайлдер пытался навязать студенту свои излюбленные предметы, прибегая к грубым методам, продиктованным его собственной резкой и необузданной натурой.

Он оскорблял Голдсмита в присутствии всего класса, называя его невежественным и глупым, высмеивал его за неуклюжесть и некрасивость, а порой в порыве гнева даже поднимал на него руку. В результате пассивное неприятие переросло в стойкую неприязнь. Голдсмит открыто выражал свое презрение к математике и неприязнь к этике и логике, и эти предубеждения остались с ним на всю жизнь. Математику он всегда считал наукой, доступной даже самым недалеким умам.

Более вероятной причиной его неприязни к серьёзным наукам была природная лень и любовь к застольям.

«Я с детства любил веселье, хорошее настроение и даже иногда шутки», — говорил он. Он хорошо пел, был приятным собеседником и не мог устоять перед соблазном повеселиться в компании. Он пытался убедить себя, что учёность и скука идут рука об руку и что гениальность не должна быть обузой. Даже в зрелом возрасте, когда осознание собственных недостатков должно было убедить его в важности усердной учёбы в юности, он пренебрежительно отзывался о привилегиях, которые даёт учёная степень.

«Юноша, — говорил он, — чьи страсти в юности недостаточно сильны, чтобы увести его с пути науки, предначертанного наставниками, а не его собственными склонностями, благодаря упорству в течение четырёх или пяти лет, вероятно, получит все преимущества и почести, которые может дать ему колледж. Я бы сравнил человека, чья юность прошла в спокойствии бесстрастного благоразумия, с напитками, которые никогда не бродят и, следовательно, всегда остаются мутными».

Смерть его достойного отца, случившаяся в начале 1747 года, сильно осложнила жизнь Голдсмита в колледже. Его мать едва сводила концы с концами, чтобы прокормить семью, и не могла высылать ему деньги. Поэтому ему пришлось бы бросить колледж, если бы не периодические пожертвования друзей, главным из которых был его щедрый и добросердечный дядя Контарин. Однако эти средства поступали так нерегулярно и в таких небольших количествах, что в промежутках между ними он оказывался в крайне затруднительном положении. У него было два однокурсника, у которых он время от времени занимал небольшие суммы: один из них был его школьным товарищем по имени Битти, а другой — кузен и любимец, с которым он часто устраивал шалости, Роберт (или, скорее, Боб) Брайантон из Баллималви-Хаус, что неподалёку от Баллимахона. Когда эти случайные поступления прекратились, ему не раз приходилось закладывать свои книги, чтобы раздобыть денег на самое необходимое. Временами он впадал в уныние, но, как он сам говорил, у него был «дар надеяться», который вскоре помогал ему взять себя в руки. Тогда он начал зарабатывать на жизнь поэзией, сочиняя уличные баллады, которые продавал по пять шиллингов за штуку в лавке, торговавшей подобными литературными безделушками. Он питал авторскую привязанность к этим никому не известным творениям и, как нам рассказывают, по ночам в одиночестве бродил по улицам, чтобы послушать, как их поют, прислушивался к комментариям и критике прохожих и наблюдал за тем, как публика реагирует на каждое из них.

Эдмунд Бёрк учился в колледже вместе с Голдсмитом. Ни государственный деятель, ни поэт не подавали особых надежд на будущую славу, хотя Бёрк, безусловно, превосходил своего сокурсника в усердии и прилежании и проявлял больше склонности к самосовершенствованию, участвуя вместе с другими студентами в дискуссионном клубе, где они обсуждали литературные темы и упражнялись в сочинительстве. Голдсмит, возможно, тоже состоял в этом клубе, но предпочитал проводить время в компании весёлых и беззаботных шалопаев. Однажды он оказался замешан в истории, из-за которой его чуть не исключили. В колледж пришло известие о том, что один из студентов попал в руки судебных приставов. Это было оскорблением, в котором каждый студент колледжа чувствовал свою причастность. Несколько студентов схватились за оружие и ринулись в бой во главе с безрассудным парнем по прозвищу Висельник Уолш, известным своей склонностью к проказам и любовью к шумным вечеринкам. Оплот судебного пристава был взят штурмом, студент освобожден, а провинившийся ломовой извозчик препровожден в колледж, где, не имея насоса, чтобы утопить его, они удовлетворили требования университетского устава, окунув его в старую, ржавую цистерну.

Воодушевлённый этой блестящей победой, Гэллоуз Уолш обратился к своим сторонникам с пламенной речью, в которой предложил взломать Ньюгейтскую тюрьму, или «Черного Пса», как её называли, и устроить всеобщее освобождение узников. В ответ раздались одобрительные возгласы, и толпа безрассудных юнцов двинулась вперёд, твёрдо вознамерившись положить конец тирании закона. К ним присоединилась городская чернь, и они напали на тюрьму с истинно ирландской стремительностью и безрассудством, хотя у них и не было пушек, чтобы разрушить её каменные стены. Несколько выстрелов из тюрьмы привели их в чувство, и они поспешно отступили, потеряв двух горожан убитыми и нескольких ранеными.

В университете провели тщательный разбор этого инцидента. Четверо студентов, которые были зачинщиками, были отчислены; ещё четверо, принимавших активное участие в потасовке, получили публичное предупреждение; среди них был и незадачливый Голдсмит. Чтобы загладить этот позор, он в течение месяца получил одну из второстепенных премий колледжа. Правда, это была одна из самых незначительных премий, денежная ценность которой составляла всего тридцать шиллингов, но это было первое отличие, которого он добился за все время учебы в колледже. Такой успех и внезапное обогащение вскружили голову нашему бедному студенту. Он тут же устроил в своей комнате ужин и танцы для нескольких молодых людей обоего пола из города, что было прямым нарушением правил колледжа. Непривычные звуки скрипки достигли ушей неумолимого Уайлдера. Он бросился к месту нечестивого празднества, подверг «отца торжества» телесному наказанию и выставил изумленных гостей за дверь.

Это стало последней каплей унижения для бедного Голдсмита. Он чувствовал себя униженным и в колледже, и за его пределами. Он боялся насмешек со стороны однокурсников из-за нелепого завершения своей оргии и стыдился встречаться со своими знакомыми в городе после унизительного наказания, которому его подвергли в их присутствии, и после их собственного позорного исключения из колледжа. Но больше всего он не мог больше выносить оскорбительную тиранию Уайлдера. Поэтому он решил покинуть не только колледж, но и родную страну и уехать в какую-нибудь далёкую страну, чтобы забыть о том, что считал своим непоправимым позором.

Он продал свои книги и одежду и на следующий же день вышел за ворота колледжа, намереваясь сесть на корабль в Корке и отправиться — он и сам не знал куда — в Америку или в какую-нибудь другую страну за морем. Однако с присущей ему беспечной неосмотрительностью он задержался в Дублине, пока у него не осталось ни гроша. С этой пустотой в кармане он и отправился в путь. Целых три дня он питался одним шиллингом; когда деньги закончились, он снял с себя кое-что из одежды и, оставшись почти нагим, двадцать четыре часа ничего не ел. Он даже заявил, что горсть серого гороха, подаренная ему девушкой на поминках, была одним из самых вкусных блюд, которые он когда-либо пробовал. Голод, усталость и нищета сломили его дух и усмирили гнев. Он с радостью повернул бы назад, если бы это помогло ему хоть немного потешить уязвленную гордость. В отчаянии он рассказал брату Генри о своих злоключениях и о безрассудном поступке, на который решился. Любящий брат поспешил ему на помощь, снабдил его деньгами и одеждой, успокоил ласковыми словами, убедил вернуться в колледж и добился относительного примирения между ним и Уайлдером. После этой рискованной вылазки в мир он проучился в университете еще почти два года, время от времени демонстрируя свой талант в переводах с классических языков. За один из них он получил премию, присуждаемую только за выдающиеся литературные достижения. Тем не менее в колледже он не добился особых успехов, а его природное нежелание учиться усугублялось суровым отношением со стороны преподавателя. Среди историй, которые рассказывали о Голдсмите в колледже, есть одна, демонстрирующая его непосредственную, но необдуманную и зачастую причудливую щедрость, которая на протяжении всей жизни была одной из самых эксцентричных, но в то же время привлекательных черт его характера.

Однажды он договорился позавтракать с приятелем по колледжу, но не пришёл. Его друг отправился к нему в комнату, постучал в дверь, и ему разрешили войти. К своему удивлению, он увидел Голдсмита в постели, по шею утопающего в перьях. Серьёзно-комичная история объясняла, в чём дело. Накануне вечером во время прогулки он встретил женщину с пятью детьми, которая умоляла его о помощи. Её муж лежал в больнице, а сама она только что приехала из деревни, была чужой и нуждалась в деньгах, чтобы прокормить своих беспомощных детей. Это было уже слишком для доброго сердца Голдсмита. Он был почти так же беден, как и она, и в кармане у него не было ни гроша, но он проводил её до ворот колледжа, отдал ей одеяла со своей кровати, чтобы укрыть её маленьких детей, и часть своей одежды, чтобы она могла продать ее и купить еды. А сам, почувствовав, что ночью ему холодно, распорол свою постель и зарылся в перину.

Наконец, 27 февраля 1749 года по старому стилю он получил степень бакалавра искусств и в последний раз покинул стены университета. Он освободился от университетских правил — от той свободы, о которой так страстно мечтают легкомысленные студенты и которая, как правило, ввергает их в пучину забот, лишений и превратностей судьбы. Он также освободился от жестокой тирании Уайлдера. Если бы его добрая и покладистая натура могла затаить обиду на прошлые обиды, он, возможно, испытал бы удовлетворение, узнав впоследствии, что бурная жизнь Уайлдера оборвалась насильственной смертью в пьяной драке.

Но Голдсмит не радовался несчастьям даже своих врагов. Теперь он вернулся к своим друзьям уже не студентом, который беззаботно проводит счастливые каникулы, а встревоженным человеком, которому отныне предстоит самому пробивать себе дорогу в жизни. По сути, у него не было законного дома, куда он мог бы вернуться. После смерти отца отцовский дом в Лиссое, где Голдсмит провёл детство, перешел к мистеру Ходсону, который женился на его сестре Кэтрин. Мать Голдсмита переехала в Баллимахон, где поселилась в небольшом доме и была вынуждена вести крайне скромный образ жизни. Старший брат Генри служил викарием и преподавал в школе в приходе своего покойного отца, живя в стесненных обстоятельствах в родовом поместье Голдсмита, в старом «доме с привидениями» в Палласе. Никто из его родственников не мог предложить ему ничего, кроме временного пристанища, да и сами они, казалось, изменились. По сути, его успехи в колледже разочаровали друзей, и они начали сомневаться в том, что он тот самый великий гений, каким они его считали. Он шутливо упоминает об этом в автобиографическом очерке «Человек в черном» из сборника «Гражданин мира».

«Первое разочарование, которое постигло моего отца, было связано с тем, что я не блистал в университете. Он тешил себя надеждой, что вскоре я займу ведущее место в литературных кругах, но был уязвлен тем, что меня совершенно не замечали и не знали. Отчасти его разочарование объяснялось тем, что он переоценил мои способности, а отчасти — моей нелюбовью к математическим рассуждениям в то время, когда мое воображение и память, еще не удовлетворенные, стремились к новым объектам, а не к размышлениям о том, что мне уже было известно. Это, однако, не нравилось моим наставникам, которые, правда, замечали, что я немного туповат, но в то же время признавали, что я очень добродушен и безобиден». [Сноска: «Гражданин мира», письмо XXVII.]

Единственным из его родственников, кто, казалось, не терял веры в него, был его дядя Контарин. Говорят, этот добрый и заботливый человек видел в нем пылкое сердце, которое нужно было направить в нужное русло, и скрытый талант, которому требовалось время, чтобы раскрыться. Эти впечатления не были полностью утрачены, несмотря на все последующие безумства и выходки. Поэтому его кошелёк и сердце, как и дом, были открыты для племянника, и после смерти отца он стал его главным советчиком и наставником. Он убеждал его готовиться к принятию духовного сана, и другие родственники поддержали этот совет. Голдсмит испытывал стойкое отвращение к церковной жизни. Одни объясняли это его щепетильностью в вопросах совести и тем, что он считал себя неподходящим по характеру и складу ума для столь священного служения; другие — его склонностью к путешествиям и желанием посетить другие страны; сам он в своей биографии «Человека в чёрном» приводит забавное возражение:

«Я считал, что необходимость носить длинный парик, когда мне больше нравился короткий, или чёрный сюртук, когда я обычно одевался в коричневое, настолько ограничивала мою свободу, что я категорически отверг это предложение».

Однако в конце концов его сомнения были развеяны, и он согласился пройти обучение, необходимое для получения сана. Ему был всего двадцать один год, и ему предстояло пройти двухлетний испытательный срок. Эти два года он вёл довольно праздный и беспорядочный образ жизни. Иногда он бывал в Лиссое, с бездумным удовольствием участвуя в сельских забавах и занятиях своего шурина, мистера Ходсона; иногда гостил у своего брата Генри в старом особняке в Палласе, помогая ему в школе. Ранний брак и отказ от честолюбивых устремлений, побудившие Генри выйти в отставку, хоть и разрушили радужные планы его отца, в конечном итоге оказались удачными. Он уже был окружен любящей семьёй, был доволен своей судьбой, его любили прихожане, и он ежедневно проявлял все свои добродетели, получая за это немедленное воздаяние. О нежной привязанности, которую питал к нему Голдсмит благодаря неизменной доброте этого замечательного брата, и о том, с какой тоской он вспоминал об этом семейном счастье в одиноких скитаниях последующих лет, мы узнаем из трогательного вступления к его поэме «Путешественник»:

Медлительный, тихий, далёкий, печальный У Шельды ленивой, у быстрого По Где б я ни скитался в тот год изначальный Но сердце моё меня к милой влекло. Для бедного сердца, не знавшего блага, Но знавшего, как добывается хлеб, От каждого сна и от каждого шага Всё более длинной сплетается цепь. Святое ли таинство или услуга, Но снова и вновь извергают уста — От благословений, венчающих друга До благословений родного гнезда. В том мире, где только чужие юдоли И каждый из нас бесприютен и наг, Где место, где можно забыться от боли, И где полыхает приветный очаг?

В этой праздной жизни Голдсмит не стремился к знаниям, а развлекался чтением всего подряд: биографий, книг о путешествиях, поэзии, романов, пьес — словом, всего, что навыдумывали всякие писаки и питало его воображение. Иногда он прогуливался по берегам реки Инни, где в последующие годы, когда он уже стал знаменитым, ему показывали его любимые места. Часто он присоединялся к деревенским забавам и научился ловко метать санки — излюбленное в Ирландии упражнение на ловкость и силу. Воспоминания об этих «полезных для здоровья забавах» мы находим в его поэме «Покинутая деревня»:

Благословляю день грядущий, Где сон мой сменится игрой, И глас веселья тешит кущи, И дух рождает молодой. И по земле лишь топот ног, Я слушать до рассвета мог.

Приятелем во всех его сельских забавах был его кузен и однокашник по колледжу Роберт Брайэнтон, с которым он время от времени гостил в Баллималви-Хаус неподалеку. Они часто совершали пешие прогулки по окрестностям, иногда рыбачили, иногда охотились на выдр в Инни. В маленькой гостинице в Баллимахоне они организовали загородный клуб, в котором Голдсмит вскоре стал непререкаемым авторитетом и главным остряком, поражая своих неграмотных товарищей своей ученостью и считаясь непревзойденным рассказчиком и сочинителем песен. Из деревенской атмосферы, царившей в гостинице в Баллимахоне, и из компании, которая там собиралась, он почерпнул кое-что для своих будущих описаний Тони Лампкина и его приятелей:

«Дик Маггинс, акцизный чиновник; Джек Слэнг, коновал; маленький Амидаб, который точит музыкальную шкатулку, и Том Твист, который крутит оловянное блюдо».

Более того, считается, что застольная песня Тони в «Три Весёлые Голубки» была не чем иным, как переделкой одной из застольных песен в Баллимахоне:

Тордл! «Ну что ж, налей-ка, братец нам, Покрепче зелья в кубки, Добавь веселья господам! Да будут «Три голубки»! Тордл! Тордл! Тордл! Сердца крепки и крепок эль, Пусть крикнет громко кто-то: «Вальдшнеп иль заяц, вот вам хмель Для горнего полёта! Тордл! Тордл! Тордл! Пусть дрофы и перепела, Горланящие утки Переорут колокола, А в ними «Три Голубки» Тордл! Тордл! Тордл!

Несмотря на все его достижения и популярность в сельской местности, друзья, говоря о нём, качали головами и пожимали плечами, а его брат Генри без всякого удовольствия отмечал его частые визиты в клуб в Баллимахоне. Однако он вышел невредимым из этого опасного испытания, в этом отношении ему повезло больше, чем его товарищу Брайантону, но он на всю жизнь сохранил любовь к клубам. Часто на протяжении своей непростой жизни он вспоминал этот период деревенских забав и беззаботных удовольствий как одно из немногих светлых пятен в своей мрачной жизни. И хотя в конце концов он стал общаться с людьми более высокого полёта, его сердце по-прежнему втайне тосковало по «ТРЁМ ВЕСЁЛЫМ ГОЛУБЯМ».

Глава Третья

ГОЛЬДСМИТ ПОЛУЧАЕТ ОТКАЗ ОТ ЕПИСКОПА — ВТОРАЯ ПОПЫТКА ПОЗНАТЬ МИР — ОТПРАВЛЯЕТСЯ В АМЕРИКУ — КОРАБЛЬ УХОДИТ БЕЗ НЕГО — ВОЗВРАЩЕНИЕ НА «ФИДЛ-БЭК» — ГОСТИНИЧНЫЙ ДРУГ — СОВЕТНИК

Настало время Голдсмиту подать прошение о рукоположении, и он предстал перед епископом Эльфинским для посвящения в сан. Мы уже упоминали о его главном возражении против церковной жизни — необходимости носить чёрное облачение.

Как бы странно это ни звучало, но именно одежда стала препятствием на его пути к вступлению в лоно церкви. Он всегда питал страсть к ярким цветам и любил наряжать свою крепкую, но нескладную фигурку в пёстрые одежды. И в этот торжественный день, когда, казалось бы, его облачение должно было быть подобающе строгим, он явился в ярко-красных бриджах!

Епископ отказал ему в рукоположении. Одни говорят, что причиной стало недостаточное усердие в учебе: его прогулки и шалости с Бобом Брайантоном, а также кутежи в клубе в Баллимахоне сильно мешали его несравненным богословским изысканиям. Другие приписывают отказ слухам о его проступках в колледже, которые дошли до епископа от его старого приятеля Уайлдера. Но те, кто смотрит на ситуацию более проницательным взглядом, утверждают, что главной причиной отказа стали дерзкие ярко-красные бриджи.

«Друзья мои, — говорит Голдсмит устами своего остроумного персонажа, „Человека в чёрном“, — друзья мои теперь были совершенно уверены, что я погиб, и всё же им было жаль человека, в котором не было ни капли дурного и который был так добросердечен».

Однако его дядя Контарини по-прежнему был полон доброты, хотя и не питал особых надежд на благополучный исход. Он подыскал Оливеру место попроще, и благодаря его влиянию и стараниям Оливера взяли гувернёром в семью мистера Флинна, местного джентльмена. Должность была вполне приличной: Оливер сидел за одним столом с хозяевами и участвовал в их домашних развлечениях и вечерних карточных играх. Однако ему претило раболепное отношение, и фамильярное общение с хозяевами не прибавляло ему почтительности по отношению к ним. Он обвинил одного из членов семьи в нечестной игре в карты. Последовала бурная ссора, в результате которой Оливер лишился места гувернёра. Когда ему выплатили выходное пособие, он обнаружил, что у него на руках неслыханная сумма денег. Его страсть к путешествиям и желание повидать мир тут же взяли верх. Не посвящая друзей в свои планы и намерения, он раздобыл хорошего коня и с тридцатью фунтами в кармане отправился во вторую свою вылазку в большой мир. Достойная племянница и экономка героя Ламанчи была бы не меньше удивлена и встревожена одной из тайных вылазок дона, чем мать и друзья Голдсмита, когда те узнали о его загадочном отъезде.