«ОЛИВЕР ГОЛДСМИТ.
P.S. Передайте мои искренние пожелания (только не комплименты, если вы не против) вашей замечательной семье и передайте от меня привет моей матушке, если увидите её, потому что, как вы выражаетесь в Ирландии, я пока что питаю к ней тайную симпатию. Письма направляйте мне, — —, студенту-медику, в Эдинбург».
За время своего пребывания в Эдинбурге он не написал ничего достойного внимания, да и его поэтический дар, как бы высоко его ни ценили друзья, пока не подарил миру ничего выдающегося. Однажды он на месяц отправился в путешествие в Хайленд.
«В первый день я шёл пешком, — пишет он в письме к своему дяде Контарину, — но из-за мозоли на пальце ноги, которая не дает мне покоя, я решил больше не прибегать к этому дешёвому способу передвижения. Поэтому на второй день я нанял лошадь размером с барана, и она ушла (она не могла скакать рысью) такая же задумчивая, как и её хозяин».
Во время своего пребывания в Шотландии он благодаря своим талантам в застольном искусстве снискал внимание высокопоставленных особ, но у него хватило здравого смысла правильно оценить ситуацию. «Я проводил, — пишет он в одном из своих писем, — больше двух недель, через день наведываясь к герцогу Гамильтону, но, похоже, я им больше по нраву в качестве шута, чем компаньона, так что я с презрением отверг столь рабское занятие, недостойное моего врачебного призвания».
Здесь мы снова находим истоки другого отрывка из его автобиографии, написанного от лица «Человека в чёрном», в котором этот достойный джентльмен предстаёт в роли льстеца при дворе.
«Поначалу, — пишет он, — я был удивлён, что положение льстеца за столом у вельможи может кому-то показаться неприятным. Не так уж сложно было внимательно слушать, когда его светлость говорит, и смеётся, когда он оглядывается в поисках одобрения. Этого от меня требовали даже правила хорошего тона. Однако вскоре я понял, что его светлость был ещё большим глупцом, чем я сам, и с этого момента с лестью было покончено. Теперь я скорее стремился указать ему на его ошибки, чем покорно сносить его нелепости. Льстить тем, кого мы не знаем, легко, но льстить нашим близким знакомым, чьи слабости у нас на виду, — невыносимо тяжко. Всякий раз, когда я открывал рот, чтобы вознести хвалу, моя ложь становилась для меня укором и меня выдавал предательский петушиный клёкот. Его светлость вскоре понял, что я совершенно не гожусь для этой почётной, шутовской службы, и уволил меня. При этом мой покровитель любезно заметил, что, по его мнению, я довольно добродушен и не представляю собой ничего дурного».
Проведя две зимы в Эдинбурге, Голдсмит собрался продолжить медицинское образование на континенте, на что его дядя Контарин согласился выделить средства.
«Я намерен, — писал он в письме к дяде, — посетить Париж, где великие Фархейм, Пети и Дю Аммель де Монсо обучают своих учеников всем отраслям медицины. Они говорят по-французски, и, следовательно, у меня будет большое преимущество перед большинством моих соотечественников, поскольку я в совершенстве владею этим языком, а из тех, кто уезжает из Ирландии, мало кто им владеет. Я проведу весну и лето в Париже, а в начале следующей зимы поеду в Лейден. Великий Альбинус ещё жив, и было бы неплохо съездить туда хотя бы для того, чтобы сказать, что мы учились в столь знаменитом университете. Поскольку у меня не будет другой возможности получить деньги от вашей щедрости до моего возвращения в Ирландию, я снял последнюю сумму, из-за которой, надеюсь, когда-нибудь побеспокою вас; это 20 фунтов стерлингов. А теперь, дорогой сэр, позвольте мне выразить признательность за то скромное положение, в котором вы меня застали; позвольте мне рассказать, как меня презирали многие и как я был ненавистен самому себе. Бедность, безнадёжная бедность была моим уделом, и меланхолия начинала овладевать мной. Когда вы… Но я остановлюсь здесь, чтобы поинтересоваться, как ваше здоровье? Как поживает моя кузина Дженни и излечилась ли она от своей недавней болезни? Как поживает мой бедный Джек Голдсмит? Боюсь, что его болезнь такого характера, что ему нелегко будет оправиться. Я бы хотел, мой дорогой сэр, чтобы вы осчастливили меня ещё одним письмом, прежде чем я уеду за границу, потому что там я вряд ли получу от вас весточку… Передайте мои — как бы это выразиться… Передайте мою искреннюю любовь мистеру и миссис Лоудер.
Миссис Лоудер была Джейн, его первой подругой по играм, объектом его «валентинки», его первым поэтическим вдохновением. Она уже некоторое время была замужем. Как можно понять, официальной целью этой поездки на континент было получение медицинского образования, но настоящей, по всей вероятности, было его давнее желание повидать мир. Однако он не признавался в этом даже самому себе и пытался совместить свою страсть к путешествиям с какой-то высокой нравственной целью.
«Я уважаю путешественника, который просвещает сердце, — пишет он в одном из своих последующих сочинений, — но презираю того, кто потакает лишь своему воображению. Человек, который покидает родной дом, чтобы помочь себе и другим, — философ; но тот, кто переезжает из страны в страну, ведомый слепым любопытством, — всего лишь бродяга».
Он, конечно, собирался путешествовать как философ, и, по правде говоря, его подготовка к поездке на континент была вполне в его духе.
«Я возьму с собой во Францию всего 33 фунта, — сказал он, — и приличную одежду, рубашки и так далее, и этого, при экономном расходовании средств, будет достаточно». Он забыл упомянуть о своей флейте, которая, как мы увидим, иногда выручала его, когда экономия не могла пополнить его кошелек, а философия — обеспечить ужином. Таким образом, не имея ни денег, ни благоразумия, ни жизненного опыта и будучи почти так же беззащитным перед «суровыми испытаниями», как герой «Дон Кихота», чья голова была наполовину железной, наполовину картонной, он в последний раз вышел в мир, надеясь на лучшее, веря во всё хорошее и даже не подозревая, какие беды его ждут. Когда он писал прощальное письмо своему доброму дяде Контарину, он и подумать не мог, что больше никогда его не увидит, что после всех своих скитаний он никогда не вернётся к другу своего детства, никогда не посетит места, где прошла его юность и которые он так любил, — «милый Лисс» и Баллимахон.
Глава Пятая
ПРИЯТНЫЕ СОПУТСТВУЮЩИЕ — РИСКИ, СВЯЗАННЫЕ С ДРУЗЬЯМИ, С КОТОРЫМИ МОЖНО ПОЗНАКОМИТЬСЯ В ПУТИ, — ЗАРИСОВКИ О ГОЛЛАНДИИ И ГОЛЛАНДЦАХ — ПЕРЕМЕНЫ В ЖИЗНИ БЕДНОГО СТУДЕНТА В ЛЕЙДЕНЕ — СПЕКУЛЯЦИЯ НА ТЮЛЬПАНАХ — БЛАГОДАТНАЯ ФЛЕЙТА — ПРЕБЫВАНИЕ В ПАРИЖЕ — ЗАРИСОВКИ О ВОЛЬТЕРЕ — ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ ФИЛОСОФСТВУЮЩЕГО БРОДЯГИ
С самого начала своего заграничного путешествия Голдсмит, как обычно, проявил неосмотрительность. Он собирался сесть на корабль в Лейте, чтобы отправиться в Голландию, но, прибыв в порт, обнаружил, что корабль, на котором он собирался плыть в Бордо, уже готов к отплытию и на борту находятся шесть приятных попутчиков, с которыми он, вероятно, познакомился в гостинице. Он был не из тех, кто противится внезапному порыву, и вместо того, чтобы отправиться в Голландию, пустился в плавание на другой конец континента. Не прошло и двух дней, как из-за непогоды корабль был вынужден зайти в Ньюкасл-Апон-Тайн. Здесь «разумеется» Голдсмит и его любезные попутчики сочли целесообразным сойти на берег и «отдохнуть после утомительного путешествия». «Разумеется», они веселились и пировали до позднего вечера, когда посреди их шумного веселья дверь с грохотом распахнулась и в каюту вошли сержант и двенадцать гренадеров с примкнутыми штыками и взяли всю компанию под стражу. Судя по всему, любезные спутники, с которыми наш неопытный путешественник так внезапно подружился, были шотландцами на французской службе, которые вербовали рекрутов для французской армии в Шотландии. Голдсмит тщетно пытался доказать свою невиновность. Его вместе с собутыльниками отправили в тюрьму, откуда он с трудом вышел через две недели. Однако, как обычно, он нашёл выход из затруднительного положения и решил, что все обернулось к лучшему. Тюремное заключение спасло ему жизнь, потому что, пока он сидел в тюрьме, корабль продолжил путь, но потерпел крушение в устье Гаронны, и все, кто был на борту, погибли. Во второй раз Голдсмит отправился прямиком в Голландию и через девять дней прибыл в Роттердам, откуда без каких-либо отклонений в маршруте направился в Лейден. В одном из своих писем он весьма своеобразно описывает внешний вид голландцев.
«Современный голландец — совсем не тот, что был раньше. Он во всём подражает французу, но при этом выглядит непринуждённо и расслабленно. Он чрезвычайно церемонен и, пожалуй, именно таким мог бы быть француз времён правления Людовика XIV. Таковы те, кто получше. Но настоящий голландец — один из самых странных людей на свете. На его жидких волосах красуется узкая шляпа с загнутыми полями, отделанная чёрной лентой. Он не носит сюртук, зато на нём напялено семь жилетов и девять пар бриджей, так что его бёдра доходят почти до подмышек. Этот разодетый увалень теперь по сигналу трубы готов к светскому обществу и любовным утехам. Но что за прелестное создание — предмет его вожделения! На ней большая меховая шапка с фламандскими кружевами, и на каждые его бриджи она надевает две нижние юбки. Голландская леди не сжигает ничего, кроме табака, для своего флегматичного поклонника. Вы, должно быть, знаете, сэр, что каждая женщина держит в руке плиту с углями, которую, когда садится, она прячет под юбками, и у этого камина дремлющий Стрефон раскуривает свою трубку».
В том же письме он противопоставляет Шотландию и Голландию.
«Там холмы и скалы перекрывают все виды, а здесь — сплошная равнина. Там вы можете увидеть хорошо одетую герцогиню, выходящую из грязного дома, а здесь — грязного голландца, живущего во дворце. Шотландца можно сравнить с тюльпаном, посаженным в навозе; но я никогда не видел голландца в его собственном доме, но я думаю о великолепном египетском храме, посвященном быку».
Сама страна вызывала у него восхищение.
«Ничто, — сказал он, — не может сравниться с её красотой; куда бы я ни обратил свой взор, повсюду видны прекрасные дома, элегантные сады, статуи, гроты, живописные виды; но когда вы въезжаете в их города, вы оказываетесь очарованы неописуемо. Здесь не видно нищеты, каждый работает с пользой».
И снова в его благородном описании в «Путешественнике»:
«К людям с иным складом ума моё воображение устремляется, погружаясь в глубины, где лежит Голландия. Мне кажется, что передо мной стоят её терпеливые сыновья, Там, где широкий океан граничит с сушей, стремясь остановить надвигающийся прилив, они поднимают искусственную гордыню высоких дамб. Мне кажется, что они медленно, но верно продвигаются вперёд, и кажется, что этот прочный бастион становится всё выше. Он простирает свои длинные руки среди ревущих волн, захватывает империю энтузиазмом и подчиняет себе берег. А бушующий океан, вздымающийся над дамбой, видит перед собой мир, похожий на амфибию, медленно текущий канал, долину с жёлтыми цветами, берег, поросший ивами, скользящий по воде парус, многолюдный рынок, возделанную равнину -Новое творение, спасенное от его власти.
Он пробыл в Лейдене около года, посещая лекции Гаубия по химии и Альбинуса по анатомии, хотя, как говорят, его интересы были разносторонними и он больше увлекался литературой, чем наукой.
Тридцать три фунта, с которыми он отправился в путешествие, быстро закончились, и ему приходилось изворачиваться, чтобы сводить концы с концами, пока до него не доиходили нерегулярные денежные переводы. В таких случаях он обращался за помощью к своему сокурснику и земляку по имени Эллис, который впоследствии стал известным врачом. Он часто одалживал Голдсмиту небольшие суммы, которые тот всегда возвращал в целости и сохранности. Эллис разглядел в бедном неуклюжем студенте незаурядные способности и впоследствии не раз говорил, что «в Лейдене все отмечали возвышенность ума Голдсмита, его философский склад ума и светские манеры, благородство чувств, а также образованность и эрудицию».
Иногда, оказавшись в затруднительном положении, Голдсмит брался преподавать английский язык. Он действительно не знал голландского, но немного владел французским, которому научился у ирландских священников в Баллимагоне. Своё нелепое смущение по этому поводу он описывает в «Векфильдском священнике», рассказывая о философствующем бродяге, который отправился в Голландию учить местных жителей английскому, не зная ни слова на их родном языке. Иногда, когда ему было совсем туго, а иногда, возможно, когда он был при деньгах, он садился за игорный стол, которых в те времена в Голландии было предостаточно. Его добрый друг Эллис неоднократно предостерегал его от этой пагубной склонности, но тщетно. Она сама себя изжила, или, скорее, сама себя наказала, лишив его всех денег — до единого шиллинга. Эллис снова пришёл ему на помощь с истинно ирландским великодушием, но с большей деликатностью, чем обычно свойственно ирландцам, поскольку он согласился оказать финансовую помощь только при условии, что Голдсмит покинет опасную зону. Голдсмит с радостью согласился уехать из Голландии, так как хотел побывать в других странах.
Он собирался отправиться в Париж и продолжить там свои исследования, и друг снабдил его деньгами на дорогу. К несчастью, перед отъездом из Лейдена он забрёл в цветочный сад. В Голландии везде царила тюльпаномания, и некоторые сорта этого великолепного цветка стоили баснословных денег. Прогуливаясь по саду, Голдсмит вспомнил, что его дядя Контарин увлекается тюльпанами. Внезапно ему пришла в голову мысль, что это прекрасная возможность деликатно выразить свою признательность за щедрость, проявленную к нему в прошлом этим великодушным дядей. В мгновение ока он сунул руку в карман, купил несколько отборных и дорогих луковиц тюльпанов и упаковал их для мистера Контарина. И только расплатившись за них, он вспомнил, что потратил все деньги, взятые в долг на дорожные расходы. Однако он был слишком горд, чтобы отказаться от путешествия, и слишком смущен, чтобы снова обратиться к щедрости своего друга, поэтому решил отправиться в путь пешком, полагаясь на случай и удачу. Говорят, что в феврале 1775 года он действительно отправился в путешествие по Европе с одной запасной рубашкой, флейтой и одной гинеей.
«Благословенный, — пишет один из его биографов, — крепким здоровьем, духом авантюриста и тем безрассудным, а может быть, счастливым нравом, который не думает о завтрашнем дне, он долгое время продолжал свои странствия, несмотря на бесчисленные лишения».
В его забавном рассказе о приключениях «философствующего бродяги» в «Уэйкфилдском викарии» мы находим скрытые уловки, к которым он прибегал.
«У меня были кое-какие познания в музыке и сносный голос; теперь я превратил то, что когда-то было моим развлечением, в настоящее средство к существованию. Я бывал среди безобидных крестьян Фландрии и среди тех французов, которые были достаточно бедны, чтобы быть очень весёлыми, ибо я всегда находил их весёлыми пропорционально своим нуждам. Когда бы я ни подходил к крестьянскому дому ближе к вечеру, я играл одну из своих самых весёлых мелодий, и это обеспечивало мне не только ночлег, но и пропитание на следующий день; но, по правде говоря, должен признаться, что когда бы я ни пытался развлечь людей более высокого ранга, они всегда находили мое исполнение отвратительным, и они никогда не отвечали мне взаимностью за мои старания угодить им».
В Париже он посещал химические лекции Руэля, которые тогда были в большой моде, и, по его словам, стал свидетелем такого же яркого круга красоты, какой украшал Версальский Двор. Его любовь к театру также привела его к посещению спектаклей знаменитой актрисы мадемуазель Клерон, от которых он был в большом восторге. Он, по-видимому, смотрел на состояние общества взглядом философа, но знаки времени считывал пророческим взором поэта. Во время своих прогулок по окрестностям Парижа он был поражён тем, что там в изобилии водится дичь, почти прирученная человеком, и увидел в этих дорогостоящих и строго охраняемых угодьях, предназначенных для развлечения и увеселения привилегированного меньшинства, верный «символ рабства народа». Он предсказывал, что это рабство близится к концу.
«Когда я думаю о том, что эти парламенты, члены которых назначаются двором, а председатели могут действовать только по прямому указанию, осмеливаются даже упоминать о привилегиях и свободе, хотя до недавнего времени с беспрекословным смирением подчинялись приказам трона, — когда я думаю об этом, то не могу отделаться от мысли, что в это королевство тайно проник дух свободы. Если на троне сменятся ещё три слабых монарха, маска будет сброшена вместе с прогнившим троном и страна снова станет свободной».
События подтвердили мудрый прогноз поэта.
Во время недолгого пребывания в Париже он, по-видимому, влился в высшее общество и имел честь и удовольствие познакомиться с Вольтером, о котором впоследствии написал мемуары.
«Как собеседник, — пишет он, — он не знал себе равных, когда ему хотелось вести беседу, что, впрочем, случалось не часто. В компании, которую он недолюбливал или презирал, он был сдержан, как никто другой, но когда он воодушевлялся и преодолевал свою нерешительность, которая иногда была ему свойственна, слушать его было одно наслаждение. Его худое лицо, казалось, неуловимо преображалось, в каждом его черточке читался смысл, а глаза сияли необыкновенным блеском. Автор этих мемуаров, — продолжает он, — помнит, как видел его в Париже в избранном обществе остроумцев обоего пола, когда разговор зашёл об английском вкусе и образованности. Фонтенель (которому тогда было почти сто лет), присутствовавший при этом и не знакомый ни с языком, ни с авторами этой страны, принялся с поистине вульгарным рвением осуждать и то, и другое».
Дидро, который всегда симпатизировал англичанам и был наслышан об их литературных претензиях, попытался защитить их поэзию и образованность, но не слишком преуспел в этом. Собравшиеся быстро поняли, что Фонтенель одерживает верх в споре, и были удивлены молчанием, которое Вольтер хранил на протяжении большей части вечера, особенно когда разговор зашёл об одной из его излюбленных тем. Фонтенель торжествовал до двенадцати часов ночи, когда Вольтер наконец очнулся от задумчивости. Все его тело было напряжено. Он начал защищаться с величайшим вызовом и пылом, время от времени отпуская остроумные колкости в адрес своего оппонента. Его речь продолжалась до трех часов утра. Должен признаться, что то ли из-за национальной предвзятости, то ли из-за изящества его манеры я никогда не был так очарован и не припомню, чтобы кто-то одерживал столь безоговорочную победу, как он в этом споре».
Во время своих странствий Голдсмит побывал в Германии и Швейцарии, откуда отправил своему брату в Ирландию первый краткий набросок, впоследствии превратившийся в поэму «Путешественник». В Женеве он стал гувернёром молодого джентльмена-полукровки, сына лондонского ростовщика, который внезапно разбогател и впал в немилость из-за смерти своего дяди. Юноша, прежде чем стать джентльменом, был учеником адвоката и в денежных вопросах проявлял себя как отъявленный прощелыга и крючкотвор. Трудно было найти двух более неподходящих друг другу людей, чем он и Голдсмит. Представление о гувернёре и воспитаннике можно составить по следующему отрывку из «Философствующего бродяги».
«Я должен был присматривать за молодым джентльменом, но с условием, что он всегда будет волен поступать по своему усмотрению. На самом деле мой воспитанник разбирался в денежных вопросах гораздо лучше меня. Он был наследником состояния в двести тысяч фунтов, оставленного ему дядей из Вест-Индии, и опекуны, чтобы подготовить его к управлению этими средствами, отдали его в ученики к адвокату. Таким образом, его главной страстью была алчность. Все его вопросы в дороге сводились к тому, как сэкономить деньги, как добраться до места с наименьшими затратами и можно ли купить что-нибудь такое, что можно будет выгодно продать в Лондоне».
Он был не прочь поглазеть на диковинки, встречавшиеся на пути, но если за их осмотр нужно было платить, он обычно заявлял, что ему сказали, будто они того не стоят. Он никогда не оплачивал счета, если не мог загодя убедиться, насколько дорого обходится путешествие, и все это в возрасте до двадцати одного года.
В этом наброске Голдсмит, несомненно, высмеивает свои тяготы в роли странствующего наставника этого удивительного молодого джентльмена, в котором сочетались черты ростовщика, крючкотвора и наследного принца из Вест-Индии, с примесью старого городского скряги. Они постоянно испытывали трудности с расходами, пока не добрались до Марселя, где оба были рады расстаться. Снова отправившись в путь пешком, но избавившись от обременительных обязанностей «поводыря» и имея в кармане часть своего жалованья, Голдсмит продолжил свои полубродячие странствия по Франции, Пьемонту и некоторым итальянским государствам. Как уже было сказано, он привык приспосабливаться и жить налегке, и в Италии ему представился новый случай для бродяжничества.
«Мои познания в музыке, — пишет он в „Философском Бродяге“, — не принесли бы мне никакой пользы в стране, где каждый крестьянин был лучшим музыкантом, чем я. Но к тому времени я приобрёл другой талант, который был мне не менее полезен, — умение вести диспуты. Во всех зарубежных университетах и монастырях в определенные дни проводятся философские диспуты, в которых может принять участие любой желающий. Если оратор проявляет ловкость и находчивость, он может рассчитывать на денежное вознаграждение, обед и ночлег». Несмотря на то, что он был бедным странствующим учёным, в этих цитаделях науки его принимали так же радушно, как и в крестьянских хижинах.
«С членами этих сообществ, — писал он, — я мог беседовать на литературные темы и при этом всегда забывал о своём бедственном положении».
Говорят, что в Падуе, где он пробыл несколько месяцев, он получил степень доктора медицины. Вероятно, в этом городе он задержался из-за смерти своего дяди Контарина, который до этого помогал ему в скитаниях, время от времени отправляя ему небольшие, но регулярные денежные переводы. Лишившись этого источника средств к существованию, он написал своим друзьям в Ирландию, и особенно своему шурину Ходсону, о своем бедственном положении.
Его письма не принесли ему ни денег, ни ответа. Из последующей переписки следует, что шурин действительно пытался собрать деньги на помощь для него среди родственников, друзей и знакомых, но безуспешно. Их вера и надежда на него, скорее всего, угасли окончательно. Он разочаровывал их во всём, не проявлял ожидаемых талантов, и они были слишком бедны, чтобы поддерживать того, кого считали беспечным транжирой и бродягой.
Положившись на произвол судьбы, Голдсмит отказался от дальнейших скитаний по Италии и не поехал на юг, хотя Рим и Неаполь, должно быть, манили его, человека с таким поэтическим складом ума. Снова взяв в руки посох паломника, он повернул в сторону Англии, «переходя из города в город, всё пристальнее вглядываясь в людей и видя картину во всей полноте».
Во время путешествия по Франции он снова взял с собой флейту — свою волшебную флейту, которой он не вдохновлял по пути только крыс, о чем можно судить по следующему отрывку из его «Путешественника»:
«Веселая, жизнерадостная страна веселья и непринужденного общения, страной, довольной собой, не может чураться этот Мир., Как часто я затевал здесь свой игривый хор, устремляя нестройный голос флейты вдоль журчащей Луары! Там, где вдоль берега росли тенистые вязы, и свежий зефир летел от волн, и пусть моя резкая нота порой фальшивила, и пусть она насмехалась над всеми мелодиями и мешала движениям танцоров, всё равно деревня восхваляла мою удивительную силу, И люди танцевали, забыв о полуденном часе. Всем возрастам под стать! Дамы былых времен вели своих детей по весёлому лабиринту, а весёлый дед, сведущий в клоунаде, резвился под бременем шестидесяти лет!
Глава Шестая
ВЫСАДКА В АНГЛИИ — ПЕРЕДВИЖЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА БЕЗ ДЕНЕГ — ПЕСТИК И СТУПА — ТЕАТРАЛЬНЫЕ ПОСТАНОВКИ В САРАЕ — ОТЪЕЗД В ЛОНДОН — НОЧНАЯ СЦЕНА В ГОРОДЕ — БОРЬБА С БЕДНОСТЬЮ — ЖЕСТОКОСТИ НАСТАВНИКА — ВРАЧ В ПРИГОРОДЕ — ПЛОХАЯ ПРАКТИКА И ВТОРОСОРТНЫЕ ВЕЩИ — ЗАРОЖДЕНИЕ ТРАГЕДИИ — ПРОЕКТ «ПИСЬМЕННЫЕ ГОРЫ»
После двух лет скитаний по континенту в поисках, как он сам говорил, «новизны и в то же время скуки», Голдсмит в начале 1756 года высадился в Дувре. Судя по всему, у него не было чёткого плана действий. Смерть дяди Контарина и то, что родственники и друзья не отвечали на его письма, похоже, на какое-то время повергли его в чувство полного одиночества и безысходности, и он думал только о том, как бы добраться до Лондона и начать самостоятельную жизнь.