– Нет у тебя, Юхано, любви к книгам и газетам, а это так интересно!
– Давно я прочёл твои книжки! – отмахивался брат. – А газеты я читаю в чайной.
Чайная близ станционного вокзала также внушала Давиду отвращение и злобу. Многим было известно, что в этой чайной по секрету продают русскую водку, а с водкой Давид Мартинен никогда не примирится. В молодости, когда вся Финляндия отравлялась страшным зельем, он не пил, и теперь с душевным прискорбием смотрит на тех, кто пьёт. Вместе с другими благоразумными гражданами боролся он с пьянством в те памятные годы, а теперь он часто говорит:
– Если бы была моя власть, я смертной казни предал бы и тех, кто пьёт, и тех, кто приготовляет поганое зелье.
Юхано особенной склонности к водке не имел, но иногда возвращался домой навеселе. За чайной у станции водились и ещё кое-какие грешки. Ни для кого не было тайной, что содержатель чайной водится с русскими сыщиками, и нередко у него находят приют какие-то тёмные личности. Давиду Мартинену и это не нравилось, и он говорил сыну:
– Смотри, Юхано, ухо держи остро!
Юхано улыбался отвечал со смехом:
– Ха-ха!.. Чёрт отметил им рожи!.. Кто их не знает…
Не любил старик Мартинен и русских дачников, хмурил брови и ворчал:
– Портят они молодёжь. Ой, как портят!..
С каждым годом всё больше и больше дачники приобретали участки земли, строили дома на берегах тихих, задумчивых озёр, у полотна дороги и даже в глуши лесов. К этому «злу жизни» Мартинен относился особенно чувствительно. В беседе с крестьянами, особенно с теми, которые подумывали о продаже своих участков, старик нервничал, сверкал глазами и с неудовольствием выкрикивал:
– Что вы делаете!? У нас столько бедных торпарей, у них земли нет, а тут со стороны чужие люди приезжают и всё скупают!
Безземельные торпари постоянно были особой заботой Мартинена. Отправляясь на выборы депутатов в сейм, он постоянно думал о том, что сейм прежде всего должен устроить этих несчастных людей, а потом уже заниматься политикой.
Политики Мартинен не боялся, но считал, что, кроме политики, есть и ещё важные вопросы в жизни. Замечая нерадение молодёжи к церкви, он обращался душою к тому же сейму и молил депутатов, за которых клал бюллетени, побудить сейм издать скорее законы, укрепляющие в народе религиозность.
С этой целью он вступил и в члены религиозного союза «Свободная церковь». Увлекали его перед выборами своими программами и члены крестьянского союза, и агитаторы рабочей партии, но старик оставался верным своим религиозным исканиям…
* * *
В приходе, где жил Давид Мартинен, членов «Свободной церкви» можно было насчитать не больше десяти, но старик знал, что где-то там, в Гельсингфорсе или в Або, к союзу примыкают сильные проповедники, и есть среди членов богатые и знатные aatelismiehi?[14 - дворяне – фин.] и даже бароны, но довольствовался сближением со своим братом-крестьянином и ревностно выполнял правила союза.
– Да кто знает, правда ли это? – спрашивал он сам себя, считая «господ» плохими радетелями религии.
С весны Мартинен стал часто посещать дом лавочника Райвойнена, где обыкновенно собирались члены союза. Разговоры всё время велись о предстоящих выборах в сейм. Старики одних с Давидом лет говорили о предстоящей работе как о большом деле своей совести и с энтузиазмом восклицали:
– Проведём в сейм наших!.. Пусть установят религию!.. Натерпелись мы горя!..
И старики, подогретые в своих чувствах красноречием Райвойнена, начинали длинный разговор о несчастьях, которые переживает страна, и всё потому, что народ забыл о религии. Слушая стариков, Давид часто вспоминал свои разговоры и споры с дочерью Хильдой.
Хильда добродушно посмеивалась над отцом и говорила:
– Отец, не потому людям плохо живётся, что они мало молятся… Торпарь Хоттинен целые ночи молится, а как день придёт, то ему надо идти на работу к лавочнику Райвойнену… к вашему проповеднику…
– Райвойнен – хороший человек! – обижался за друга Давид.
– Я знаю, он очень хороший: хитрый как лисица и жирный как свинья, – продолжала девушка, и в её голубых глазах вспыхивали искорки…
Девушка вздохнула, провела по глазам рукою и добавила:
– Хоттинен молится всю ночь, а Райвойнен подсчитывает барыши… Днём ему тоже некогда молиться…
Старик прятал от дочери глаза, молчал и думал:
«Да… да… Хоттинену плохо живётся, а Райвойнену нет времени молиться»…
Это противоречие, ясное для старика, являлось каким-то странным скачком в его миросозерцании, но он всё же соглашался с дочерью. К остальным выводам Хильды он относился с каким-то сомнением и точно не доверял дочери.
А девушка, с воодушевлением в голосе, говорила:
– Надо дать земли торпарям и работы – безработным! Надо уменьшить рабочий день!..
– Ага… да… да… надо! – соглашался старик. – Торпарям земли надо… Мы – христиане, они наши братья, – соглашался старик; но только он не знал, как же всё это совершится, кто же сможет сделать такое большое христианское дело?
Разговоры о судьбе безземельных людей велись и на собраниях союза. По представлению единомышленников Давида выходило так, что когда во всей Финляндии распространятся и окрепнут союзы «Свободной церкви», то именно эти союзы-то и сделают что нужно…
– Но как? Как это сделать? – спрашивал Давид и самого себя, и союзных ораторов.
И все они одинаково безнадёжно задумывались над этим роковым вопросом и не знали, как же торпари вдруг станут людьми с землёю?
Когда на собраниях союза заходила речь о выступлениях на предстоящих выборах, все в один голос говорили, что безземельных торпарей и бедных крестьян надо объединить одним общим кличем: «Вся земля – для истинных христиан!»
А когда потом в руки Давида попал длинный избирательный листок, в котором перечислялись кандидаты в депутаты от всех партий, он убедился, что религиозные союзы выставили своим лозунгом фразу: «Объединение христианской бедноты!»
Это обстоятельство очень обрадовало старика. Вернувшись домой, он с сознанием собственного достоинства показал Хильде избирательный листок и воскликнул:
– Хильда, ты вот всё смеёшься над стариками! Читай – разве мы не заботимся о бедных людях!?
Девушка звонко расхохоталась.
– Отец! Да разве это случится?.. Разве может случиться так, что депутаты от вашего союза захотят поделиться землёю с бедными!? Ты же сам говорил, что у вас в союзе много помещиков и баронов!.. Возможно ли то, на что ты надеешься?..
Сомнения дочери прокрались в его сознание и там, на дне души, отложились также сомнением.
«В самом деле, ведь это тоже что-то неладное выходит, – думал старик, – захотят ли помещики передать землю торпарям?..»
О других своих сочленах, кто бы они ни были, он судил по себе. Если он в глубине души решил, что безземельные торпари должны иметь землю, и депутаты сейма об этом будут заботиться, то он ни на минуту не сомневался, что и другие члены союза и их будущие депутаты решат так же.
«А вдруг этого не случится? – думал он. – Может быть, и правду говорит Хильда: помещики и бароны только показывают вид, что заботятся о бедных. Надо же чем-нибудь привлечь голоса на выборах»…
Вынашивая в себе зерно таких сомнений, Давид уже не так доверчиво относился к своим приятелям-союзникам, хотя среди них не было ни баронов, ни помещиков. Правда, лавочник Райвойнен – богатый человек, земли у него много. И о нём мог бы сказать Давид: «А что для тебя бедные люди? Ты хорошо живёшь!» Но он боялся думать так. С какой-то наивной, детской верой относился Мартинен к своим собратьям по союзу и верил им больше, чем самому себе…
* * *
Накануне выборов депутатов Давид Мартинен возвращался домой поздно ночью.
Молчаливая белая ночь не навевала на него тихих дум о молитве и жизни как раньше, а как будто тревожила в нём что-то новое, что было в нём с молодости, но истлело с годами.