Игорь, домой!

Пролог

Июль, 1989 г.

Ясный теплый солнечный день — такой бывает только когда тебе восемь лет — уже склонялся к вечеру, но все равно оставался бесконечно длинным, сулящим много веселья и радости. Трое мальчишек взбежали на площадку четвертого этажа панельной пятиэтажки и остановились у двери слева. До звонка еще никто дотянуться не мог, поэтому Ваня просто постучал кулачком в дверь и отошел на шаг назад. Все замерли в ожидании, прислушиваясь к звукам за дверью. Всегда открывала мама Игоря, стройная женщина с пышными черными волосами, симпатичным лицом и мягкой улыбкой. Очень высокая и взрослая — какой она может выглядеть только в глазах восьмилетнего.

Послышались быстрые шаги и лязганье замка, дверь приоткрылась и высоко — так, что пришлось задрать голову — показалась голова тети Лены. Она улыбалась, и ее светящееся молодое лицо с играющими на нем лучами яркого солнца будто сливалось со светлыми красками дня.

— А Игорь выйдет гулять? — прозвучал чистый вопрос Вани без излишних формальностей, как можно спросить только когда тебе восемь.

Три пары глаз снизу вверх смотрели в глаза тети Лены.

— Заходите, — дверь открылась. — Конечно, сейчас я его позову. Игорь! За тобой пришли!

Трое мальчишек еле поместились в узком коридоре, кучкуясь у двери и не решаясь пройти дальше. Игорь жил в трехкомнатной квартире, но вместе с ним там ютились три поколения его семьи.

Все три комнаты выходили в одну прихожую. Послышался шум из правой комнаты и показался папа Игоря — долговязый, всегда небритый, с неухоженными волосами. Его они побаивались. Так побаиваются взрослых все восьмилетние пацаны. Что можно ожидать от такого? Скорее всего, будет ругать за что-то. Но на удивление сегодня он был радостный — борода раскорячилась по щекам, рот растягивался в улыбке.

— Гулять пойдете? Будете играть в «казаки-разбойники»?

— Не, мы будем в «попа», — выпалил Саша.

— Да? — протянул папа Игоря, подчеркивая, что ему очень интересно. — Это что за игра? — его улыбка стала шире, показывая, что в голове у него возник ряд очень забавных образов, каких, конечно, восьмилеткам было не понять, но превосходство взрослого все же побуждало его высказать их.

— Ну в «попа», — сказал Ваня, выхватив инициативу у Саши; лед был разбит, и теперь будет говорить только он; Саша посмотрел на тетю Лену, она была очень красивая. — Ну там палкой надо сбивать банку, потом уворачиваться и забирать ее и…

— Вы что же, в попа рядитесь и кадилом машете? — пошутил папа Игоря, проигнорировав реплику Вани и рассмеявшись: тонкий юмор атеистического сарказма доставлял ему особое удовольствие.

— Не. Вначале мы все «салаги», потом, если собьешь банку… — взялся объяснять Ваня, но папа Игоря его не слушал, продолжая смеяться над чем-то своим, непонятным восьмилетним детям, хотя игра была совсем не смешной.

Открылась дверь напротив, и вышел Игорь. Осторожно и нерешительно.

Тетя Лена повернулась к нему.

Два месяца Игорь пролежал в больнице, и никто так и не понял, что с ним было. Вчера его выписали, и он снова мог выходить гулять. Так просто это бывает только в восемь лет. Игорь нерешительно улыбался, будто первый раз видел своих друзей.

— Игорь! — в восторге крикнул Ваня, полностью переключившись от своего рассказа.

— С выздоровлением! — сказал Саша, — ты очень хорошо выглядишь!

— Ну, давай, смелее, — сказала мама, — видишь, как друзья тебя любят, пришли за тобой.

Миша уже встал на цыпочки и оттягивал задвижку замка, чтобы открыть дверь и выйти. Он делал это не раз и порядком наловчился. Все уже ясно — Игорь пойдет гулять. Зачем тогда стоять в прихожей, когда на улице так много всего интересного? Пока он боролся с замком, Игорь обулся.

— Не убегайте далеко! — сказала мама, провожая ребят.

— Да мы будем здесь, в садике, — выпалил Ваня уже за дверью, мальчишки сбегали по лестнице вниз. Игорь не отставал, хотя и чувствовалось, что он все еще не уверен в себе.

Мама подошла к окну на кухне и посмотрела вниз; из подъезда высыпали мальчишки и Игорь с ними. Так быстро спуститься с четвертого этажа можно только в восемь лет. Такие счастливые. И Игорь такой счастливый. Лена улыбалась, на сердце было так легко и радостно. Папа ушел обратно к себе, что-то напевая, из комнаты по телевизору Малежик пел «Провинциалку». Эти два месяца переживаний были такими невыносимыми, но сейчас уже все было позади.

Дети побежали в садик. Так все называли территорию детсада с множеством площадок, которая прилегала к двору дома через дорогу.

На асфальтированном пятаке за оградой в «попа» никто не играл, и мальчишки ринулись налево в сторону широкой детской площадки для старших групп. Сейчас там ребята играли в футбол, ворота обозначались камнями — по два с той и другой стороны.

— Игорь! — крикнул кто-то из игроков и игра остановилась.

— О, Ванька за нас! — крикнул другой мальчишка.

Все смотрели на Игоря с осторожностью и боялись к нему прикоснуться, будто он был из хрупкого стекла.

— Здорово, что вышел, мы уже все соскучились по тебе, — сказал Егор из новых домов, добряк лет одиннадцати.

— Ну что, как там в больнице? Говорят, что ты был в этой, как там…

— Реанимации, — подсказал Саша.

— Ну да, и как там?

— Да нормально, — ответил Игорь, смущаясь и явно не желая говорить об этом.

Ребята окружили Игоря, отчего ему стало не по себе, но он чувствовал добро, которое они выражали своей поддержкой, искренней и такой естественной, которая бывает только в восемь лет. В следующем году все будет по-другому, зима притормозит общение, и компания распадется. Останутся только самые близкие друзья, такого сплоченного двора уже не будет, а кто-то даже станет врагом и начнет задираться.

Но разве об этом думаешь в восемь лет? Разве в этом возрасте вообще может быть что-то плохое? Светило ясное теплое солнце, такое июльское и такое детское. Каждый вечер ребята собирались и играли в разные игры, все было исполнено добра, радости и веселья! Лежа в больнице, Игорь очень скучал по двору и по играм.

— Игорь, Миша за нас, а Ваня, Саша за вас, — сказал Андрюха, высокий парень одиннадцати лет из последнего подъезда.

И игра понеслась. Они кричали, толкались, даже местами ссорились, но любая стычка заканчивалась тут же, как это бывает только когда тебе восемь.

Потом играли в прятки с присказками «Топор, топор сиди как вор» и «Пила, пила, лети как стрела». Потом ходили по вкопанным шинам, оградкам, скамейкам, железным снарядам, которые были сварены из толстой проволоки в виде прямоугольников и кругов разного размера — важно было не наступить на землю, потому что она была раскаленной лавой. Потом, когда часть ребят уже разошлись по домам, пошли играть в ножички — в «землю». Разделили начерченный на земле круг на равные сектора и поочередно втыкали нож в территорию других игроков. Игрок отхватывал часть земли соседа, проводя границу через то место, куда втыкался нож, если мог дотянуться со своего участка до края новой территории.

Они бы играли и дальше до самой темноты, но вдруг прозвучало:

— Игорь, домой!

Игорь сделал вид, что не слышит маму, но дернулся на ее голос и посмотрел в сторону дома.

— Игорь, домой!

Была его очередь бросать нож, его земли еще хватало, чтобы стоять двумя ногами, и он жадно высматривал, куда бы бросить нож. У Сашки был большой кусок — легкая добыча.

— Игорь, домой!

— Игорь, тебя мама зовет, — сказал Саша.

— Да я слышу, сейчас еще чуть-чуть, — он бросил нож, удачно, отхапал кусок. Глаза горели, на лице сияла улыбка, уходить домой в самый разгар игры совсем не хотелось. О том, что существовало какое-то понятие времени, и что может быть уже поздно, никто не думал. Об этом не думают в восемь лет.

— Игорь, домой! Сейчас папе скажу!

— Да, иду-иду! — крикнул Игорь в ответ, бросил нож и он опрокинулся, — Эх!

Он топнул ногой, был раздосадован, но все понимал. Ему уже целых восемь лет.

— Мне надо идти, — сказал он друзьям, будто они не слышали, что его зовут.

— Да мы тоже уже пойдем, — сказал Андрюха из последнего подъезда.

Игра осталась незавершенной, но никто не огорчился — завтра опять все соберутся и можно будет начать все сначала. Никто не сомневался, такая уверенность бывает только в восемь лет.

— Пока, ребята, до завтра.

— Мы за тобой зайдем пораньше, — сказал Ваня.

— Игорь, домой! Все, я пошла говорить папе!

— Иду! — крикнул Игорь, — все, бегу!

Ему очень не хотелось уходить. Но…

Он побежал домой, быстро, полный ярких впечатлений.

Так закончился самый лучший день в его жизни.

Часть 1. Серия.

Глава 1

Октябрь, 2019 г.

1

Проливной дождь для этого времени года и места был обычным делом. Лило, как из ведра. Было мокро, темно, мерзко, ничего не видно — в таких условиях ему приходилось работать. Разглядеть можно было только красные габариты впереди стоящей машины и уличные огоньки, скачущие по каплям дождя. Полицейские синие маячки гонялась за темнотой, то и дело заглядывая в салон машины. Огни стекали по лобовому стеклу, смешивались, тонули в темноте. Стекло стало запотевать от выключенного обдува.

Низко накинув капюшон, Андрей вылез из старой «альмеры».

Места для парковки во дворе было очень мало, все кругом было заставлено машинами жильцов, поэтому он остановился сразу за патрульной машиной на проезжей части с внешней стороны панельной девятиэтажки. Еще практически никого не было, он находился ближе всех, когда поступил сигнал. Он безучастно пожал руку патрульным, которые и обнаружили труп, и двинулся к месту преступления.

Тело девушки находилось во дворе дома на детской площадке. Капли дождя отскакивали от скамейки рядом, с урны стекали струйки воды. В темноте он не видел ее, шел в направлении, куда смотрели патрульные, согревающиеся сигаретами. Шел по мокрому песку, где утром малыши играли в машинки и строили городки лопатками.

Как только силуэт девушки стал просматриваться, то Андрей сразу увидел ее лицо. Распахнутые глаза и открытый рот, капли дождя плескались в луже во рту, глаза блестели влагой, отчего они казались страшно живыми. Однако бледность кожи была видна даже в темноте и не оставляла никакого сомнения.

На девушке была надета короткая джинсовая куртка, вся мокрая и тяжелая. Правой рукой она что-то прижимала к груди. Включив фонарик на телефоне, Андрей попытался лучше взглянуть на ее руки, стараясь ни к чему не прикасаться. Чупа-чупс — леденец на палочке в красной обертке.

Никаких повреждений на теле видно не было, точнее скажут эксперты, которые вот-вот приедут. Вообще отдел полиции был совсем рядом, туда он и возвращался, когда поступил вызов.

Из темноты и из-за занавеса дождя стали проявляться темные силуэты, материализуясь в обмокшие сутулые фигуры. Какой-то таинственный момент, когда он был один на один с девушкой, улетучился. Голоса, движения, люди, носилки, чемоданы, штативы с лампами — он сам не понял, как очутился на заднем плане сцены. Стоял в стороне и смотрел на происходящее из темноты. Было самое время закурить. Теперь, когда стало светло от ламп, Андрей увидел столб не горящего фонаря метрах в двух от скамейки.

— Ну что здесь? — к нему подошел его коллега, тоже опер Серега. И тоже закурил — как без сигареты можно обсуждать такое?

— Да что здесь, — Андрей сделал паузу, затягиваясь. — Тело молодой женщины без видимых повреждений, дождь скорее всего смыл все следы, если и были какие.

— Думаешь, опять висяк? — Серега явно намекал на дело полуторагодовой давности. Тогда тоже была девушка без видимых повреждений от насильственных действий. А еще было дело четырехлетней давности. Андрей его не застал, но оно всплывало в связи с делом полуторагодовой давности.

— Думаю, — подтвердил Андрей, который понял это в первый же момент. Хотя, конечно, без результатов экспертизы говорить было не о чем.

— Ну, плохо дело тогда, — Серега развернулся и пошел к телу.

Серега хочет убедиться, что это было не так, подумал Андрей. А иначе, надо будет признать серию. Ну или попытаться не заметить общего характера преступлений, за что потом, когда произойдет следующее подобное убийство, могло сильно прилететь. Ладно, думал Андрей, пусть криминалисты проверят, что да как, и в случае очередного глухаря, пусть уже Хрящ переживает, что им делать.

Затушив сигарету, он пошел к машине. Было уже поздно, мерзкий дождь сильно холодил тело. Не так он думал закончить день. Он хотел написать Лене, а вместо этого будет строчить отчет.

2

Андрей вздрогнул — в окно машины стучался Хрящ. Вот и случилось, приехал. Андрей, кривясь, вылез под дождь, он даже не успел согреться.

— Ну что? Где свидетели, кого успели опросить? — в темноте начальник выглядел особенно жутко из-за своего носа, точнее — из-за его почти полного отсутствия. В подростковом возрасте кастетом ему раздробили все, что когда-то было носом. Врачи собрали, что смогли, но вышло как вышло, и теперь на месте носа у Хряща торчал безобразный бугор, которым он умудрялся еще и как-то дышать. Впрочем, в свои сорок с гаком он выглядел далеко не красавцем. Вдобавок к этому он был не брит и слегка поддат.

— Здравия желаю, товарищ майор, ничего не успели, — сказал Андрей нарочито официальным тоном, намекая на усталость.

Начальство намеков не понимало:

— Я не понял, капитан! Давай, давай, вперед! — его мокрое искривленное лицо напоминало лицо утопленника, пролежавшего в воде уже долгое время. Вообще, у них не задалось еще с самого начала, как Андрей пришел в отдел.

Он нашел Серегу все там же на площадке. Тот изучал труп, сидя на корточках и что-то высматривая. Увидев Андрея, он поднялся, и они отошли в сторону, чтобы не мешать криминалистам.

— Ну что, — начал Серега, — судя по всему, ее сюда принесли, характер одежды такой, что это может быть проститутка, короткая юбка, колготки с дырками, высокий каблук… Хотя, так сейчас одевается кто угодно. При себе ничего нет кроме чупа-чупса. Причина смерти пока не ясна, признаков насилия не видно. Но так как ее сюда, скорее всего, принесли, то может, что и есть. Какие-нибудь следы заметил?

— Какие следы, такой дождь.

— Ну какие-то все же могли быть на песке.

— Ничего не было, — сказал Андрей, больше веря в желаемое, чем в действительное, потому что он не обратил внимания на следы, но и не топтался особо: если что и было, то эксперты, скорее всего, найдут. — Пойдем по подъездам пройдемся.

Никто ничего не видел. Хотя один мужчина лет шестидесяти с седьмого этажа сказал, что на площадке в темноте было какое-то движение. Он подумал, что, наверно, подростки сидели на лавочке.

— В котором часу это было?

— Да час назад, — сказал мужчина (около десяти, отметил про себя Андрей). — Я выглянул в окно, площадка пустая, а у скамейки в темноте какое-то движение.

— Что-нибудь разглядели?

— Да ничего не разглядел, темно же.

— Фонарь давно не светит?

— Нет, — сказал мужик уверенно: хоть в чем-то он может помочь, — вчера горел! Вот сейчас не горит.

— Не слышали ничего, может, кто разбил его или…

— Нет, нет.

— Ну а движения в темноте, постарайтесь вспомнить хоть что-то. Кто двигался? Что-то особенное, может, заметили?

— Нет, простите, нет. Просто движение, как движение листьев деревьев, но как будто человеческие фигуры.

— Фигуры? Много фигур? Две?

— Не знаю, возможно, и две, было не разглядеть, да я и не всматривался особо.

— Ну а шума, криков не слышали?

— Нет, точно нет.

— Может, машина была?

— Машина была, — сказал мужик, кивая. Воспоминания давались ему нелегко, но как будто что-то всплывало из глубин памяти.

— Какая машина?

— Джип.

Андрей оценил мужика в майке и, без дополнительных выяснений решил, что речь шла о внедорожнике вообще, а не о марке машины.

— Вы в этом уверены?

— Нет, — сказал мужик и заулыбался, — там деревья, но… как будто за деревьями стоял джип.

— А может, и не стоял.

— А может и не стоял, темно же.

— Спасибо.

Все похоже было на то, что тело девушки привезли на джипе и выгрузили под прикрытием деревьев, высаженных в той части детской площадки, где стояли скамейки, урны, и где молодежь любила вечерами посидеть, пообщаться, выпить пивка.

А раз привезли, то это как будто укладывалось в схему серии. Два прошлых похожих дела так и остались нераскрытыми. Преступник (или преступники) был хитер и не оставил тогда следов. Вряд ли и сейчас что-то найдется, кроме этого явного знака — чупа-чупса. Андрей помнил, что в прошлом деле фигурировал молодежный журнал о музыке, а то, что было в самый первый раз, он не знал. Прошлые два дела списали на самоубийство. Что выглядело в глазах Андрея полным абсурдом.

На улице место преступления было оцеплено, девушку уже увезли, но криминалисты еще работали. Хрящ разговаривал с кем-то из них, Сереги видно не было.

— Ну что? — спросил Хрящ, когда Андрей подошел к нему.

— Никто ничего не видел, один мужик заметил движения около десяти часов, но в темноте ничего не разглядел. Странно то, что вот этот фонарь вчера еще горел, — Андрей указал на место преступления. — Возможно, преступников было несколько, скорее всего, приехали на внедорожнике, выгрузили тело и уехали.

— Понятно. Проверьте, что с фонарем, и узнайте, какие машины въезжали, выезжали за этот день. Что с камерами?

— Не знаю, но не думаю, что здесь что-то есть.

Серега не принес ничего, что могло бы ускорить следствие. Пока у них был только джип, которого могло и не быть. И не было никаких сомнений, что девушка оказалась здесь не сама по себе. Но то, что была какая-то машина, выглядело, по крайней мере, разумно и логично: не тащили же труп через весь двор.

Но вот если бы кто-то сказал, что точно видел тут странную тонированную большую машину, кто запомнил бы номера, ну или хотя бы назвал точно марку. Если бы дворник, как в старые времена, остановил бы незнакомца и спросил: «А что это у вас, милостивый государь, в мешке, позвольте полюбопытствовать?»… Если бы житель дома, поздно возвращающийся с работы, увидел бы на детской площадке подозрительные движения и крикнул бы: «Эй, что это вы там делаете?»… То, конечно, они могли бы сразу же начать раскручивать оперативные действия. Но ничего этого не было. А был дождь, и все сидели дома. Оставалась еще надежда на камеры, но этот город далеко не Москва, где камеры отслеживают каждый угол. Здесь, если камеры и были, то всегда возникал вопрос: работали ли они, или были выключены как тот фонарь?

Преступление было просчитано до мелочей, что говорило о его неслучайном характере. А значит, это опять с большой вероятностью был тот самый преступник, что и в первых двух «самоубийствах».

— Он был здесь около трех часов назад и не мог далеко уйти, — озвучил Андрей свои мысли. — Но что мы можем сделать?

Он чувствовал, что шанс был, и его нельзя было упускать. То, что патрульные обнаружили тело так рано, было знаком судьбы. Преступник наверняка рассчитывал, что тело останется лежать до утра, пока кто-нибудь — и не дай Бог ребенок — не обнаружил бы его.

— Что мы можем сделать? — повторил за Андреем Хрящ. — Вы выяснили, какие машины выезжали? Что нам искать? Эксперты ничего не нашли. План «перехват» объявлен.

— Да за час он уже мог умотать в соседний город, — сказал Серега. И это было неприятной правдой.

— Давай по домам, — сказал Хрящ, под дождем он взбодрился и уже не выглядел поддатым. — Когда я вернусь, чтобы у меня на столе лежали все отчеты. Личность, все связи, фонарь, машины — все! Бубен сожрет нас всех, если будет намек на серию!

— Ой, да ладно вам, Павел Андреевич, — сказал Серега. — Да обычную шлюху скинули, что первый раз что ли? — его губы дернулись, потому что он сам не верил в свои слова, ему никто даже возражать не стал. — Вам отдохнуть хорошо! Не берите в голову, мы все сделаем!

Криминалисты отключили последний прожектор, и площадка погрузилась в темноту, лишь призраки огоньков мелькали в каплях дождя. В некоторых окнах все еще горел свет. Ярких пятен становилось все меньше и меньше, а вместе с ними гасли последние нити тайны дневного происшествия.

3

По пути к дому Хрящ несколько раз приложился к именной фляге («Лучшему оперу. Замочи горло!»), и его глаза опять заблестели. Подъезжая к воротам на минимальной скорости, он нащупал брелок, нажал кнопку, остановился, давая воротом полностью раскрыться. Опрокинул флягу до последней капли, откинутая назад голова слегка закружилась. Было уже очень поздно, жена и Наташенька, скорее всего, спали и… Подумав о жене, он вдруг понял, что не хочет сейчас видеть ее. Странное озлобленное чувство появилось совсем неожиданно, он даже обратил внимание, что мгновение назад был бы рад встрече и совместному чаю. Но чем шире открывались ворота, тем сильнее росла эта озлобленность. А что будет в Турции в течение двух недель, страшно было даже представить. Он чувствовал, что дозы алкоголя ему не хватало.

В доме горел свет.

Он скривил лицо, отчего стал похож на волка.

Успокаивающе хрустя колесами по гравию, «рэндж ровер» заполз во двор, Хрящ нажал на кнопку закрытия ворот и выбрался из машины.

«Держи себя в руках, майор! Главное — Наташеньку не разбудить!»

Ольга вышла с кухни, вытирая руки полотенцем.

«Опять жрала», — подумал он.

Она улыбалась ему накаченными губами. В домашнем халате она выглядела как чучело.

— Ты так поздно, — сказала она, у нее уже выработалась привычка даже дома говорить на английский манер, отмечая, что, да, язык для нее «эффодабл»1, — будешь чего-нибудь есть?

— Выезжал на сигнал, — сказал он, разуваясь.

— Ты даже в отпуске не даешь себе покоя, — она пошла на кухню, отнести полотенце.

Послышался шум хлопнувшей двери сверху и топот маленьких босых ножек — Наташенька спускалась по лестнице второпях, на ходу выкрикивая:

— Папа! Папа!

Дочке было пять лет, для него она была поздним ребенком, и он ее очень любил. По сути, только из-за нее они все еще были вместе.

Наташенька бежала по лестнице, размахивая руками и аккуратно ставя ножки на большие ступени. Она была в красном платьице.

— Почему она не в кровати? — спросил Хрящ вернувшуюся с кухни жену, и вопрос повис в воздухе наточенным до блеска ятаганом.

— Я ничего не могу с ней сделать! Тебя весь день нет, меня она не слушает!

— Папа, папа!

Он снял куртку и открыл гардероб, чтобы ее повесить. В гардеробе было темно.

— Да, — кивнула Ольга, — сегодня там лампочка перегорела, надо поменять.

Внезапно странным образом он сорвался. В голове щелкнуло спущенным курком, сердце заполнила ярость. Он швырнул куртку в гардероб, цепляя руками и другую одежду, срывая ее с вешалок и крючков. Что-то порвалось, что-то бряцнуло, что-то треснуло. Ярость требовала большего размаха — разнести здесь все к черту! Но он сдержался, задыхаясь от ненависти, как бык.

Наташенька замерла в прихожей в недоумении, но улыбка все еще висела на ее лице. В руке она что-то сжимала. Хрящ пригляделся, зрение становилось хуже с каждым годом — прошло то время, когда он мог бы похвастаться единицей. Он, пыхтя и щуря глаза, разглядел, что это леденец — чупа-чупс.

В два быстрых шага он оказался у дочери и резким движением выхватил у нее сладость. Она не успела ничего сообразить, но ее лицо будто стало из расплавленного воска, нижняя губа поползла вниз, а глаза налились слезами, от чего стали казаться еще больше. Во взгляде читались недоумение и ужас.

Еще секунду она стояла не дыша, а потом громко заревела. Ольга бросилась к ней, закрыла собой.

— Ты что делаешь?! Совсем что ли!

— Чтобы я этого больше никогда не видел! — прохрипел Хрящ и швырнул чупа-чупс прочь от себя в сторону. Леденец с бешеной скоростью заскользил по полу, под столом, диваном, а потом, ударившись о плинтус, разлетелся мелкими сладкими осколками.

Наташенька ревела. Вся несправедливость мира в эту минуту обрушилась на нее. Ольга повела ее наверх в комнату. Рев удалялся, пока дверь не приглушила его. Но еще долго сверху слышались детские рыдания, звонкие причитания и новые акты обиды. Потом Наташенька уснула. Ольга к нему не вышла.

Хрящ сидел на кухне и пил «ХО». Потом уплелся в гостевую комнату, где заснул прямо в одежде.

4

На протяжении вот уже почти двадцати лет в рабочей обстановке Игоря практически ничего не менялось. Он сидел в своей привычной позе, ссутулившись, перед монитором. Казалось, даже очки, свитер и наушники были те же самые, что и в начале нулевых.

Ирина Викторовна заваривала обычный утренний чай. Она похвасталась, что сегодня он будет с карамельным вкусом — как-то же надо разнообразить рабочий «день сурка». Укутавшись в вязаную шаль, она ждала, когда вскипит электрический чайник, и грела над ним руки, хотя в офисе совсем было не холодно. Игоря это давно уже не удивляло — так, по его мнению, у женщин устроена эмоциональная призма восприятия реальности. Он догадывался, что она хочет привлечь его внимание, но всячески игнорировал ее намеки.