Рассказы девочки Велички. Терапия внутреннего ребенка

Предисловие

Эту книгу я посвящаю своему внутреннему ребёнку — девочке Величке. Так меня звали в детстве, и сейчас, когда никто уже так не зовёт, я особенно остро скучаю по этому имени.

Много лет назад я увлеклась психологией — и это стало дорогой к себе. Я искала ответы на самые простые и самые сложные вопросы: кто эта женщина в зеркале, какая она, что любит и чего боится, о чём мечтает? Я не знала. И пошла в терапию.

Работая с травмой, я вернулась в детство. А разбираясь со своим внутренним ребёнком, вдруг с удивлением поняла: я почти не помню своего детства. При этом моя дочь помнит своё в мельчайших подробностях, по годам, по сезонам, по запахам. И мне очень захотелось вспомнить, вернуться в те далёкие дни 80х.

Приглашаю вас в это моё ретропутешествие. Моя книга — не хроника событий, а попытка восстановить утраченные ощущения. Это медитация и погружение: в запахи, звуки, прикосновения, в те состояния, которые живут в теле, даже если память их стёрла. Здесь мало диалогов — много чувств и переживаний моего внутреннего ребёнка.

Эта книга — моя терапия. Трансформационная история, написанная для девочки Велички, чтобы бережно исцелить её раны и переписать сценарий детства. События, описанные здесь, действительно происходили, но отношения между взрослыми, между взрослыми и ребёнком я переписала так, как хотелось бы видеть их моему внутреннему ребёнку: полными тепла, безопасности и принятия.

Я писала эту книгу для неё — для Велички. И для себя — для женщины Веллы.

Возможно, читая эти страницы, кто-то узнает в Величке себя и тоже захочет бережно поговорить со своим внутренним ребёнком.

Часть 1. Южный Урал. Глава 1. Вокзал. Едем к бабушке и деду.

Лето, мне пять лет, и мы на вокзале ждём поезд. Людей много, все с большими чемоданами и сумками, а странный голос из динамиков громко объявляет, какой поезд на какой перрон прибывает. Я хихикаю и представляю толстую смешную тётю с прищепкой на носу, потому что голос звучит в нос, и половина слов неразборчивы. Мне хочется заглянуть туда, где прячется этот голос: вдруг там и правда сидит тётя с прищепкой на носу? Я с мамой, и мы ждём поезд, мамину сестру и её сына — моего двоюродного брата Дениску. Дениска старше меня на два года, и мы здорово с ним дружим. От нетерпения я подпрыгиваю на месте, будто внутри меня пружина. Мне уже очень хочется, чтобы мы поскорее сели в вагон: я с братом заберусь на верхнюю высокую полку, будем болтать и глядеть в окно на проплывающие пейзажи.

А вот и они — тётя и брат. Ну всё, бежим на нашу третью платформу: выход к поезду через тоннель. Тоннель пахнет сыростью и чем-то железным, и я всё время заглядываю под ступеньки: вдруг там живёт маленький вокзальный гном, который следит, чтобы поезда не опаздывали? Дениска смеётся: «Ты опять выдумываешь!» А я просто очень хочу всё увидеть и ничего не пропустить.

Мы в купе: четыре полки — две внизу, две вверху. Я хочу немедленно залезть на свою верхнюю полку, но мама говорит, что нужно сначала устроиться, разложить вещи, застелить полки бельём и переодеться. Пока сидим на нижних полках, ждём, когда проводник выдаст нам бельё и стаканы для чая.

Толчок — и поезд не спеша трогается. Стук колёс, провожающие на перроне машут вслед. Нам никто не машет, но мне так хочется помахать в ответ, и я машу незнакомым дядям и тётям, улыбаюсь… и вижу, как кто-то из них тоже машет мне.

Верхняя полка и журнал «Мурзилка», красное надкушенное яблоко, форточка приоткрыта, и ветер приятной теплотой обдувает лицо. Чух-чух… Стук колёс, и меня качает в такт движению поезда. Брат уснул на соседней полке, я спать совершенно не хочу — смотрю картинки. А вот здесь рассказ про непослушную и смешную девочку Валю и её щенка Шурика. Я тут же придумываю продолжение: Валя берёт Шурика на поезд, и он лает на облака, потому что думает, что это большие птицы. У дедули тоже есть щенок, точнее уже не щенок, а молодой кабель – Амур, породы лайка. Скоро мы приедем, и я буду целых три месяца дружить с Амуром, ходить с ним на прогулку. Амур очень умный, его воспитал дедушка, а он толк в этом знает. У деда шкаф с книгами, дверка у шкафа стеклянная и видны полки на которых стоят книги, когда дверку открываешь она тихонечко скрипит. В шкафу пахнет книгами. Люблю их запах. Есть полка, на которой все книжки про собак: какие бывают породы, как они появились, про собак героев и собак- спасателей. Я люблю, когда дедушка читает мне эти книжки и я люблю собак, так же, как он. Когда я вырасту у меня будут жить много- много разных собак, я буду их приводить домой с улицы, буду их учить командам и воспитывать, как дед. Даже на выставки буду их водить. И я представляю площадку для дрессировки собак, собак очень много и большие и маленькие, черные, белые и цветные, одна собака синяя, я хочу ее погладить, собака смотрит на меня и улыбается, я улыбаюсь ей в ответ, и мы бежим играть. Поезд резко дергается и тормозит, я стукаюсь головой о стенку, просыпаюсь. Перед глазами ещё мелькают собаки, а потом я просыпаюсь окончательно и вижу соседнюю полку, на которой спит брат, окно вагона. На секунду я не понимаю, где я, и сердце делает испуганный прыжок. Но тут слышу мамин голос и сразу становится спокойно.

Мы приехали. За окном утро, на улице туман. Нужно выходить быстро, потому что поезд на нашей станции стоит всего две минуты. Станция «Сулея», до дома бабули и дедули нужно ещё ехать на автобусе.

Сходим на перрон, поезд тут же шипит, как рассерженный кот, и трогается. Чух-чух… Поезд уезжает, мы ждём. Нам нужно перейти через пути к зданию вокзала, здесь нет подземного перехода, как в нашем городе. Идём через пути, пахнет шпалами, от тумана сыро и промозгло. Мама натягивает капюшон вязаной кофты мне на голову, он колется, и я немедленно начинаю чесаться, зато в нём не мёрзнут уши. Мои уши слабые, как говорит бабуля: их нельзя простужать.

Пока идём, я всё время смотрю под ноги и по сторонам: вдруг увижу что-то интересное? Может, монетку, блестящую гайку или даже перо от какой-нибудь особенной птицы. Однажды я нашла на перроне пуговицу в форме звёздочки и носила её в кармане целую неделю, представляя, что это пропуск на космический корабль. Сейчас я тоже надеюсь найти что-то такое: маленькое, но очень важное. Мама тянет меня за руку: «Не отставай!» А я только успеваю кивнуть, потому что в этот момент замечаю, как туман цепляется за рельсы, будто хочет остаться здесь навсегда. Я хочу его потрогать — узнать, какой он на ощупь. Но времени нет.

Сходим с автобуса и идем по поселку к дому бабушки и дедушки, к дому, где росли мама с тетей. Это жёлтый трёхэтажный дом. Квартира бабушки и деда находится на первом этаже. Потеплело, туман рассеялся, но ещё прохладно. Бабушка встречает нас у подъезда. Мы обнимаемся, и она плачет. Я не понимаю, зачем взрослые плачут от радости. Когда я радуюсь, мне плакать не хочется, хочется смеяться и прыгать. Но сейчас я немножко пугаюсь этих слёз: вдруг бабушке грустно? Я прижимаюсь к ней крепче, будто так смогу забрать её грусть. А она гладит меня по голове и шепчет: «Я просто так рада, что ты приехала. Так рада…» И я понимаю: это слёзы от того, что кто-то очень нужен.

Входим в квартиру, пахнет пирожками - вкусно-вкусно. Дедушка встречает нас, у него в ухе слуховой аппарат. Дедушка потерял слух во время войны, без аппарата он ничего не слышит. Аппарат свистит, дедушка крутит колёсико — настраивает его. Я стою и смотрю, как он это делает, будто это какой-то волшебный прибор, который собирает звуки из воздуха. Мне хочется спросить, слышит ли он сейчас, как я дышу, или как у меня стучит сердце, но я боюсь, что это глупый вопрос.

Я соскучилась сразу по всем и по всему: по людям и по предметам. Я узнаю всё. Вот зеркало в коридоре — трюмо. Вот под ним подпол: там бабуля хранит варенье и картошку, и туда ходит кошка Мурка. Кошек я люблю так же сильно, как собак, но эта кошка Мурка сердитая, она царапается. Бабушка говорит, что кошка недавно окатилась, это значит, что у неё появились котятки, и она сейчас ещё сердитее, поэтому её трогать нельзя. Жаль. Мне не терпится посмотреть на котят. Я уже придумала им имена: Пушок, Пятнышко и Тихоня. И пусть Мурка пока не разрешает их гладить, я всё равно буду тихонько сидеть рядом и смотреть на них и потихоньку гладить, пока она умывается.

Узкий коридор ведёт на кухню, мы разделись и сразу идём мыть руки и пить чай с пирожками. Ещё есть каша, но я её не хочу. На плите варится суп, в духовке курица с картошкой: бабушка уже готовит обед, хотя ещё очень рано, солнце только взошло. Впереди летний долгий день: вкусный суп, бабушка с дедом, котята, огород и пёс Амур.

И тут я вспоминаю про гуся. Однажды он захлопал крыльями, вытянул шею, зашипел и побежал за мной. Я тоже побежала, он догнал и ущипнул за ногу, было больно. Но это не значит, что я перестала гулять по посёлку. Наоборот: теперь я хожу и присматриваюсь к гусям, пытаюсь понять, как они решают, кого щипать, а кого нет. Может, они выбирают тех, кто слишком быстро бежит? Или тех, кто смотрит им прямо в глаза? Я всё хочу спросить у дедушки, но пока не решаюсь. Зато я точно знаю: любопытство сильнее страха. И если бы гусь снова выбежал, я бы, наверное, не побежала. Я бы остановилась и сказала: «Ну, покажи, что ты умеешь». Хотя, может, и побежала бы. Чуть-чуть.

Откусываю пирожок с луком и яйцом, жмурюсь от удовольствия и улыбаюсь. Я у бабушки и у дедушки, впереди солнце, лето и всё самое лучшее. И ещё впереди столько вопросов, столько маленьких тайн, которые хочется разгадать.

Глава 2. Амур

Мы подходим к саду. В городе такие места называют дачами, а здесь, в селе у бабушки, — сады или огороды. В наш огород ведёт тропинка, которая уходит между двумя гаражами вглубь. Я представляю себя в настоящем лабиринте: тропинка такая узкая, что мы идём гуськом друг за дружкой — дедушка, бабушка, брат, я. В груди всё трепещет от предвкушения: сейчас откроется ворота, и Амур снова будет кружиться, лаять, вставать на задние лапы.

Мама и тётя остались дома — готовятся к встрече гостей. Вечером придут их подружки, а это значит, будет стол со всякими вкусностями, будут дети, будет весело. Но мне сейчас важнее другое: оказаться в саду, где всё знакомо до последней дощечки.

Мы прошли через «лабиринт», и дедушка уже открыл ворота. Слышим радостный лай и повизгивания Амура. Я прохожу следом, и здесь мне тоже всё очень знакомо: вот дощатая калитка, вот на ней навесной замок, вот на земле доски, по которым мы проходим в сад, а вот и будка, цепь, и на ней — Амур.

Амур большой, пушистый, тёмной масти, и хвост у него — кренделем, как говорит дед. А глаза — голубые и лукавые. Ещё у Амура на морде родинка — такая маленькая, будто кто-то поставил точку, чтобы никто не перепутал его с другим псом. Он очень красивый.

Цепь звенит. Амур встаёт на задние лапы, виляет хвостомкренделем и заливисто лает. Дедушка пытается его успокоить, нам подходить не разрешает: говорит, что Амур от радости нас с ног свалит. Мы ждём, пока пёс немного успокоится, но дедушка всё равно держит его за ошейник и только потом разрешает подойти поздороваться.

Мы с братом подходим. Амур ставит лапы нам на плечи, облизывает щёки и нос. Это весело, и я смеюсь, а внутри всё поёт: вот оно, настоящее счастье — когда тебя так искренне рады видеть. Даже если ты просто маленькая девочка, для Амура ты — целый мир.

В саду ещё ничего не выросло, но всё посажено, как говорит бабушка. Я хожу мимо грядок и дышу горным воздухом — он вкусный, густой, будто в нём смешаны запах травы, земли и солнца. Мне кажется, что небо здесь ближе, чем у нас в городе. У нас в городе гор нет, а здесь — есть, и небо ближе, и всё какоето другое, даже деревья: они будто знают меня и тихо шепчут: «Ты дома».

Брат зовёт меня играть. Дед достал коробку с нашими игрушками — здесь мои куклы и машинки брата, всё такое знакомое и будто немножко забытое, как сон, который помнишь, но не можешь ухватить. Я радуюсь, достаю своих кукол, пупсиков, игрушечную посудку — и сразу вспоминаю, как мы с ними устраивали целые чаепития, приглашали всех: и бабушку, и деда, и даже Амура, если он не слишком занят охраной территории. Брат показывает свои машинки, он тоже соскучился по ним и рад.

Дед вытаскивает из сарая основание от кровати — сетку, на которой можно прыгать, — и ставит её напротив будки Амура. И начинается веселье: мы с братом забираемся на эту железную сетку и прыгаем. Амур заливисто лает и тоже прыгает, только на своём месте, возле будки. Бабушка с дедом смеются, и этот смех такой тёплый, что кажется, будто он согревает даже тени в саду.

А потом меня укусила пчела. Смех обрывается на полузвуке, и вместо радости в груди вдруг колет страх. Я не поняла, как это случилось. Наверно, она села мне на руку и защекотала ладошку, я зажала её в кулачок, и она ужалила меня в безымянный пальчик. Больно, хочется плакать, но я терплю. Рассматриваю, как палец мой распухает, становится красным, и на нём появляется какойто круг. Внутри всё сжимается: вдруг будет ещё больнее? Вдруг это навсегда?

Бабушка говорит, что нужно выдавить жало и сделать компресс из соды. Я начинаю бояться, что будет больно, не хочу давать руку, но бабушка спокойна и непреклонна: нужно обработать пальчик. Её голос звучит так твёрдо и в то же время так ласково, что мне становится чуть легче. Я протягиваю ей руку и раскрываю ладошку. Вот и всё — жала нет, палец завязан носовым платочком, смоченным в воде с содой. Прыгать уже не хочется. Хочется просто постоять рядом с бабушкой и убедиться, что мир снова стал безопасным.

Дедушка собирается на прогулку с Амуром, и мы с братом просимся с ним. Гулять идём в лес — он совсем рядом, за углом. До леса дедушка ведёт Амура на поводке, а когда мы входим в лес, он его отпускает, и пёс с радостным лаем убегает кудато в кусты. Мне тоже радостно, в груди как будто щекотно от переполняющих чувств свободы и счастья. Люблю лес и люблю этот посёлок. Здесь всё живое, и даже тишина звучит поособенному — будто шепчет сказки.

Амур бегает радостно, прижимает уши и лает звонко. Он тоже рад свободе и тоже любит наш лес. Дедушка рассказывает нам про породу лайка: это охотничья порода, поэтому у Амура отменный нюх и слух, он может запросто услышать белку и не испугается медведя. Пока дед говорит, Амур замирает, нюхает воздух, уши напряжены, и дедушка тихо произносит: «Вот, слышишь? Он уже на охоте». И мне кажется, что я тоже чтото слышу — не слова, а сам лес: дыхание ветра, шорох травы, далёкий крик птицы.

Я думаю, как было бы здорово встретить белку и медведя. Белка мне представляется в фартучке, с корзинкой в руках, в которой лежат шишки, а медведь — большим и косолапым, как в стишке: «Косолапый мишка по лесу идёт, шишки собирает, песенки поёт…» Я представляю, как из белкиной корзины выпала шишка и попала мишке в лоб, мишка разозлился и ногой — топ! И от этой картинки мне снова хочется смеяться.

А дедушка улыбается, и я понимаю: в этом лесу мне ничего не страшно. Пока он рядом, можно бояться только пчёл — и то недолго.

Глава 3. Застолье и веселье.

Мы дома, за столом. У нас гости. Стол стоит в большой комнате, и на нём столько всего — глаза разбегаются. Тут и вкусное, и то, что я терпеть не могу. Например, солёные помидоры — они такие скользкие, будто хотят сбежать с тарелки, и я точно не стану их есть. Колбаса с салом тоже не по мне. И пирог с рыбой… от него пахнет чем-то далёким и грустным, не таким, как запах бабушкиных пирогов с вишней.

Зато есть и настоящее счастье: пельмени, горячие, сочные — их я готова есть целую гору. Варёная колбаса, мягкая и простая, без всяких хитростей. Варенье — густое, в нём попадаются кусочки ягод. И конфеты «Гулливер»: вафельные, большие, такие, что их хочется рассматривать, прежде чем съесть. Но их мало, и нам выдают по одной — поэтому я свою берегу, держу в ладошке, растягиваю момент.

Мы пьём чай и слушаем непонятные разговоры взрослых. Почему-то сначала они говорят о самом скучном: кто где работает, сколько стоит колбаса, как хочется на море… Эти слова звучат как будто издалека и мне они не нужны. Но потом взрослые начинают петь, и всё меняется.

Песни делают комнату больше. Скатерть свисает со стола, и мы с братом и другими ребятами залезаем под неё — и вот уже не комната, а наш собственный домик, тайное убежище. Мы жуём печенье и качаем головами в такт песням.

— Виновата ли яаа, что люблюуу…

А потом другая:

— Вот ктото с гооорочки спустилсяаа…

И бабушкина любимая:

— Сердце моёоо не каамень…

Я тоже люблю петь, но не эти песни. Мне нравятся те, что поёт Алла Пугачёва. В них столько силы, каждая нота — как крыло, на котором можно улететь куда угодно. Я люблю играть, будто я — Алла Пугачёва, а моя кукла, которая умеет ходить, если нажать ей на ладошку, — моя дочка Кристина. Я представляю, как выхожу на сцену, а зал затаил дыхание. И скоро меня правда попросят спеть что нибудь из репертуара Аллы Борисовны. Я знаю, что попросят, — и жду этого, как ждут первого снега: хочется, чтобы он наконец пошёл, и чтобы все увидели, какой он красивый.

Печенье кончилось, хочется пить, и я вылезаю из под стола. Прошусь к маме: «Налей компот, пожалуйста!» Мама наливает — вишнёвый, густой, с лёгкой кислинкой, от компота становится радостно на душе. Пью маленькими глотками, чтобы хватило подольше. Мама смотрит на меня, улыбается и тихо говорит: «Ну- ка, спой нам что -нибудь, как Алла Борисовна».

Я знала, что она попросит. Ждала этого и теперь пою с удовольствием, даже немножко гордо:

— Без меня тебе, любимый мой, земля мала, как остров…

Все хлопают, хвалят, улыбаются, и я улыбаюсь в ответ — так широко, что, кажется, улыбка не помещается на лице.

Брат предлагает сыграть в жмурки, и мы убегаем в соседнюю комнату. Нужно выбрать, кто будет водить, — без считалки никак:

«На золотом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной… Кто ты будешь такой? Выходи поскорей, не задерживай добрых и честных людей!»

Водить выпадает брату. Ему завязывают глаза бабушкиным поясом от халата. Он ходит по комнате, руки вытянуты вперёд, будто пытается нащупать сам воздух. Мне кажется, он немножко подглядывает — щелочка между поясом и бровями всётаки есть. Но даже если и так, нам всё равно весело.

Места мало, поэтому мы бегаем не по полу, а по верхам: прыгаем со стула на стул, забираемся на подоконник, даже на стол — словно мы не дети, а стайка озорных птиц. Нас семеро, и мы визжим, хохочем, топаем — шум такой, что, наверное, слышно даже в соседнем селе. Подушки на полу — мы их кидаем друг в друга, и они летят, как мягкие облака.

Приходит дедушка, качает головой, но в глазах у него пляшут смешинки.

— Нука, марш на улицу! Там дурачьтесь, только со двора не уходите — уже поздно.

Мы выбегаем во двор, садимся на скамью под окнами и слышим, как поют наши родители. Нам смешно, мы хихикаем и изображаем их: разеваем рты, гримасничаем, стараемся петь так же громко и серьёзно. И в этом тоже есть своя радость — быть рядом, быть частью этого застолья.

Начинает смеркаться. Ветер тёплый, воздух вкусный и влажный, пропитан запахами палисадника: цветов, травы и далёкого дождя. Вдалеке прокатывается раскат грома — будет дождь. И это тоже хорошо: дождь смоет пыль, напоит землю, а мы посидим ещё немного на скамье, слушая, как мир готовится ко сну.

Глава 4. Женя.

Женя жил на третьем этаже, в большой семье, где все знали своё дело. Пятеро детей, и у каждого свои обязанности: кто поливает огород, кто помогает бабушке, кто смотрит за младшими. Всё чётко, всё по делу. И от этой чёткости у меня внутри становилось как будто спокойнее: если у них всё так ровно держится, значит, мир умеет быть надёжным.

Женя дружил с моим братом и был старше меня на четыре года — целая вечность. Для меня он был почти как взрослый: много шутил и веселил нас, но, когда смотрел на меня, его глаза становились серьёзными. Мне казалось будто он всегда держит в голове список дел, которые обязательно нужно успеть. Он редко гулял с нашей компанией: то надо помочь папе, то нужно в огород полить грядки, то сходить в лес за ягодами. Но если он выходил во двор, рядом с ним становилось как-то спокойнее, и наша бестолковая беготня превращалась в интересную игру.

Его братья над ним подшучивали: «Ну что, опять твоя невеста приехала?» Женя тогда смотрел вниз, или в сторону, а мне хотелось, чтоб на меня, хотя я бы наверно отвернулась и сделала вид будто мне всё равно. Но внутри всё подпрыгивало, как пузырёк в газировке, и хотелось одновременно смеяться и спрятаться, чтобы никто не видел, как я улыбаюсь.

А ещё был Олег — кудрявый мальчишка, который любил всех задирать. Он нарочно толкал ребят, отбирал мячик, а меня дразнил и дёргал за косички. Однажды он загнал меня к забору и стоял напротив, ухмыляясь, а я не знала, куда деться, и от этого становилось особенно горько: ведь если заплачешь, он только обрадуется.

Я рассказала про это Жене, я стояла напротив него, смотрела под ноги и старалась говорить ровно, чтобы голос не дрожал.

— Он меня обижает, — сказала я тихо, глядя не на него, а на божью коровку, ползущую по моей сандалии.

Женя помолчал, потом кивнул:

— Ладно. Я с ним поговорю.

Давай сделаем хитро. Ты его раздразнишь, он за тобой побежит, а я спрячусь в канавке под горокой и выскочу ему наперерез. А ты спрячешься за моей спиной.

Женя посмотрел на меня долго и серьёзно, будто решал что-то очень важное.

— Ты только не делай глупостей, — сказал он. — Если подойдешь к нему близко, он может тебя толкнуть — не подходи и не жди, беги сразу. А я буду на месте.

Мы договорились: Женя спрячется в канавке под горкой, там, где трава высокая и его не видно. Я пойду к Олегу, скорчу рожицу, подразню немножко, а потом побегу в сторону Жени.

Сердце у меня колотилось так, будто хотело выскочить и убежать само, без меня. Но я всё равно пошла. Олег стоял возле качелей. Я остановилась на расстоянии от него.

— Эй, кудрявый! — крикнула я и скорчила самую смешную рожицу, какую смогла: нос наморщила, язык высунула и тут же сама испугалась своей смелости.

Олег нахмурился, шагнул ко мне:

— Чего ты такая смелая сегодня?

Я развернулась и побежала. Ноги будто стали чужими, тяжёлыми, но я бежала, смотрела только вперёд и шептала себе: «Только бы он был там. Только бы не передумал».

И он был. Когда я добежала до горки, Женя выскочил из канавки — не с криком, не размахивая руками, а просто встал между нами. Спокойно, твёрдо.

— Хватит её гонять, — сказал Женя, глядя Олегу прямо в глаза, иначе будешь иметь дело со мной.

Олег хотел что-то буркнуть, может, даже толкнуть Женю, но что-то в голосе Жени его остановило. Может, то, что Женя не кричал, не злился, а говорил как взрослый: просто и уверенно.

— Да ладно, я просто так, — пробормотал Олег и, будто потеряв интерес, отошёл в сторону.

Я стояла за спиной Жени, чувствовала, как от его рубашки пахнет солнцем, травой и чем-то надёжным. Руки у меня еще немного дрожали от страха, но я радовалась, что всё получилось.

Женя не стал меня успокаивать словами. Только чуть двинул плечом, будто показывая: «Стой тут, я держу». И этого хватило, чтобы земля снова стала твёрдой.

Потом мы пошли прочь и я всё никак не могла перестать дышать так быстро.

— Спасибо, — прошептала я, когда мы отошли подальше.

Женя пожал плечами, будто это пустяк:

— Главное, не лезь к нему больше. Если что — скажи мне. Не надо самой с ним разбираться.

И я кивнула, потому что в этот момент поняла: быть смелым — это не только выскочить из канавки. Это ещё и взять ответственность.

С тех пор Олег меня не трогал. А если и смотрел косо, я не вздрагивала: я знала, что во дворе есть Женя, который держит слово и умеет быть ответственным. И даже когда братья снова хихикали про «невесту», мне уже не хотелось спрятаться. Потому что теперь я знала: за этой шуткой прячется что-то настоящее — человек, который встанет между тобой и бедой, тихо и без лишних слов. И даже если его не было рядом, мне не было грустно. Наоборот, становилось спокойно: он гдето рядом, делает как всегда своё важное дело.

Глава 5. Речка.

Я сижу на берегу речки. Речка горная, быстрая, и одной в неё заходить нельзя — опасно. Поэтому я хожу купаться только с бабушкой. Она плывёт уверенно, а я держусь за её шею, болтаю ногами и тоже будто плыву. Вода прохладная — даже сегодня, когда солнце жарит так, что, как говорит бабушка, «хоть яичницу жарь». В горах вода не прогревается никогда, остаётся прохладной всё лето, будто хранит в себе дыхание снега.