– Отчего же, в таком случае, белье мое и моего кузена из полотна или шелка? – спросил Супрамати.
Доктор улыбнулся.
– Это прихоть миллиардеров, которые только и могут иметь собственные прачечные; обыкновенные смертные носят бумажное белье. Пойдемте, господа, я покажу вам ванную и кухню; а затем пожалуйте кушать.
Ванная была средних размеров комната, которая осветилась, как только отворили дверь; в глубине помещалась низкая фарфоровая ванна и камышовая мебель. Хозяин объяснил, что можно весь день иметь горячую воду, затем показал кухню.
То, что носило такое громкое название, оказалось крошечной комнаткой с электрической печью величиною с чайный поднос.
– Это только для исключительных случаев, если понадобится что-нибудь сварить или согреть ночью; обед же нам подается готовый, – пояснил Павел Павлович.
– О! У нас уже нет громоздкого хозяйства наших предков и жены наши гораздо свободнее; их не злят нечистоплотные и ленивые горничные или пьяные и вороватые кухарки. Все делается и подается готовое; даже уборка и метение производятся усовершенствованной машиной, которая вбирает, поглощает пыль и немедленно сжигает ее. – Теперь перейдемте в столовую и я прикажу подавать.
Столовая была большая комната с панелями полированного дерева. В ней были два буфета с дорогим серебром и фарфором, а посредине, вокруг пустого пространства, были расставлены стулья; около того, который, очевидно, назначался для хозяина или хозяйки дома, находились две низкие и широкие колонки, окруженные тонкой золоченой решеткой.
Приказание подавать ограничилось нажатием металлической кнопки на одной из колонн.
Пока разговаривали в ожидании обеда, доктор заметил:
– Я часто спрашиваю себя, как наши бедные предки могли жить при таком полном отсутствии комфорта? Например, переезд на квартиру. Ведь это ужасно – перетаскивать все свое имущество из одного дома в другой или, еще ужаснее, – из одного города в другой.
– Так вы никогда не переезжаете? – спросил, улыбаясь, Супрамати.
– Избави Бог делать это так, как делали мои предки. Для меня перемена квартиры не значит ровно ничего; я оставляю здесь все, что вы видите, и получаю там все необходимое. Все находящееся в квартире, – мебель, серебро, посуда, цветы, безделушки и т. д., – все принадлежит этому заведению; я отвечаю только за разбитое и испорченное. И лишь приходится увозить одни не громоздкие вещи, составляющие мою личную собственность. А вот и обед! Звонят!
В полу образовалось широкое отверстие и оттуда поднялся роскошно сервированный стол, украшенный цветами и хрусталем.
Сначала съели суп из зелени с пирожками, после чего доктор поставил грязную посуду на колонну с левой стороны, привел в движение механизм и посуда опустилась, а через правую колонну появилось второе блюдо. Таким образом шло последовательно до десерта из фруктов и шипучего вина.
Во все время обеда, оказавшегося превосходным, играла приятная музыка, но так тихо, что не мешала разговаривать.
По окончании обеда, точно по волшебству, исчез стол. Они перешли в гостиную, сели около открытого балкона, беседовали, попивая кофе, а доктор с Нарайяной закурили сигары.
– Позвольте задать нескромный вопрос, Павел Павлович: сколько стоит вам квартира, включая стол, услуги и т. д.? Ввиду окружающей вас роскоши, я полагаю, что это должно быть очень дорого, – сказал Супрамати.
– Нет, я плачу относительно недорого. Все, что вы видите, стоит мне тридцать тысяч рублей в год, а так как мой годовой заработок равняется шестьдесят тысяч рублей, то, значит, половина остается мне на остальные нужды и удовольствия.
– У вас большая практика?
– Да, если хотите. Я врач общества этого дома, который невелик и вмещает всего три тысячи жильцов. Другие дома имеют по пятнадцать и двадцать тысяч человек. Но порядок, установленный в таких учреждениях, везде одинаков; у каждого – свои врачи, аптекари, дантисты, механики и т. д., которые связаны с заведениями пожизненными или продолжительными контрактами. Здесь нас три врача, и я обязан во всякое время дня и ночи быть в распоряжения жильцов четырех этажей, находящихся в моем заведении.
В этом отношении мы также гораздо счастливее наших коллег прошлых веков, которые должны были охотиться за пациентами; причем один утопал в золоте, другой умирал с голода. В настоящее время, завися от случайности клиентуры, никто не мог бы существовать; каждый находит прочное положение, обеспечивающее ему известное довольство. Конечно, есть разница в заработке врача, так, заведения второго и третьего класса платят меньше, но все-таки это верный доход.
Да, я забыл сказать, что обед мой рассчитан на троих: на меня, мою жену и дочь. Хотя жена моя в настоящее время отсутствует, а дочь гостит у бабушки, мне подают все-таки на троих, и я могу приглашать друзей. Если я приглашу больше гостей, то платить должен отдельно.
Когда доктор сказал о жене, Супрамати с любопытством, пристально посмотрел на него. Он знал от Нарайяны, что дама была в супружеском отпуску с возлюбленным. Но напрасно он искал на лице своего амфитриона и даже в его мыслях, которые читал, хотя бы тень грусти, ревности, нравственного страдания. По веселому лицу доктора разлито было самое благодушное спокойствие, а мысли его отражали только жадное любопытство, которое внушала ему личность Супрамати. Доктор инстинктивно чуял в своем госте что-то необыкновенное.
– У нас, в Индии, люди еще очень консервативны; я убеждаюсь в этом каждую минуту. Действительно, мы отстали, по крайней мере, на столетие, – заметил Супрамати, улыбаясь. – Рискуя, что вы примете меня, дорогой Павел Павлович, за выходца из прошлого века, я позволю себе задать вам еще несколько вопросов ввиду того, что я намереваюсь употребить свое очень значительное состояние на нововведения по последним данным европейской цивилизации.
– Пожалуйста, ваша светлость, спрашивайте; я буду счастлив разъяснить все вас интересующее.
– Благодарю. Я именно желал бы осведомиться насчет медицины, устройства больниц, борьбы с эпидемиями, со смертностью и т. д. Я знаю, что в медицине произошел огромный переворот, что прежние эпидемии уступили место другим, но все мои сведения крайне поверхностны.
– Это понятно, князь. Вы еще слишком молоды для того, чтобы приобрести познания по специальным отраслям науки. Я постараюсь ответить на ваши вопросы по порядку. Итак, прежде всего о медицине. Она развилась и изменилась, что было необходимо, потому что само человечество страшно изменилось, и люди мало походят на прежних, насколько я могу судить по нашей литературе. Если вы, принц, изучали историю минувших веков с этой именно точки зрения, то…
– Как же, – перебил Супрамати, – я забыл сказать вам, что у меня страсть к археологии, и я так ушел в прошлое, что даже чувствую себя в настоящем не на месте.
– В этом случае я вполне вам сочувствую. Я тоже очень люблю рыться в прошлом, читать старые медицинские сочинения, сравнивать прежние нравы с нынешними и подчас – он вздохнул – мне кажется, что, несмотря на их более тяжелую, бедную, лишенную комфорта жизнь, минувшие поколения были счастливее нас.
Впрочем, это все грезы мечтателя. Конечно, и в нашей современной действительности достаточно прекрасного и хорошего, чтобы не сожалеть о прошлом. Но возвращаюсь к вопросу.
Настоящее наше поколение малосильно, все у нас искусственно, настоящей солнечной теплоты недостает и людям, и растениям. Все эти фрукты, овощи и прочее лишены естественного импульса для произрастания; все растет и зреет при помощи электричества, и организмы наши, пресыщенные электричеством, стали хилы и нервны до чрезвычайности. Нынешняя порода людей нигде словно не находит себе места; лихорадочно возбужденная и в то же время страстная, но утратившая прежнюю мощь, она породила болезни, совершенно неизвестные прошлым векам. Вообще говоря, теперь меньше болезней; холера, чума, дифтерит, инфекционные болезни совершенно исчезли, это правда; наука сумела исследовать и осилить мир бацилл, особенно после полного истребления крыс и мышей к концу XX века. Но взамен их нервные болезни возросли в ужасающих размерах; менингит, например, является ныне бичом человечества и убивает за несколько часов.
Есть еще странная, ужасная и безусловно неизлечимая болезнь св. Эльма. Больной начинает испускать огонь; сначала из концов пальцев, потом изо рта и ноздрей. К такому больному опасно подходить: как это ни странно, но болезнь заразна. Через два-три дня страшных мучений человек умирает; тело кажется нетронутым, по внутренние органы совершенно сожжены.
Увы! Наша анормальная жизнь мстит за себя! Таланты редчают, возбужденный мозг лишь с большим трудом выносит продолжительную и деятельную умственную работу. Рождаемость также уменьшается в тревожных размерах; живут не сердцем уже, а ощущениями; то, что было прежде любовью, обратилось в чувственность. Повторяю, все это отмщает за себя. Леность и слабость объяли род человеческий. Так ученые, слишком усердные работники, нередко впадают в летаргию и только после нескольких месяцев полного отдыха в состоянии приняться за занятия. С другой стороны, есть люди, которые проводят половину жизни в дремоте и прозябают таким образом, не будучи в состоянии очнуться и работать. Для таких есть специальные убежища.
Болезни, будучи менее частыми, стали более сложными; а ввиду происшедших в человеческом организме изменений прежние методы лечения уже неприменимы! Аллопатические дозы, которые назначали раньше, подействовали бы теперь ошеломляюще и убили бы больного; так что я иногда спрашиваю себя, какими исполинами должны были быть люди еще два, три века назад, не только чтобы глотая не умереть, но даже излечиться такими варварскими средствами.
– Значит, аллопатия теперь не в ходу и, вероятно, воздается честь нашей индийской растительной медицине и магнетизму, – заметил, улыбаясь, Супрамати.
– О! Я полагаю, что никто не лечится более аллопатией. Гомеопатия совершенно заменила ее, лечение магнетизмом – самое действенное; теперешний врач не может получить диплом, не пройдя курс магнетизма и не будучи хорошим магнетизером. Есть и особые магнетизеры-специалисты, обладающие исключительной силой. Те следуют особому режиму и образу жизни в медицинских институтах, откуда эти целители и вызываются в серьезных и опасных случаях.
– Вы сказали, доктор, что рождаемость уменьшается в тревожных размерах? Это объясняет мне, почему на улицах и в садах видно так мало детей. Печальная перспектива для человечества! – заметил Супрамати.
– Увы! Будущее представляется мне не только печальным, но зловещим, – возразил доктор со вздохом. – Статистикой доказан непреложный факт, что смертность превышает рождаемость; поэтому государство стремится блюсти подрастающее поколение и охраняет его от возможных случайностей. Вследствие этого дети с самого рождения помещаются в специальные заведения.
– Это некоторое насилие относительно родителей! – заметил Супрамати.
– Нисколько. Нежным родителям предоставляется свобода оставлять у себя малюток, но они обязаны с шестилетнего возраста посылать их в школу. Школьная карета с особо доверенным лицом приезжает за детьми в девять часов и привозит обратно в пять. Во время рекреаций их водят в санитарный сад, где подается теплое молоко, свежие яйца, фрукты. Тем не менее, многочисленных семей более нет, как и вообще не существует «семьи» в прежнем смысле.
К чему это в конце концов приведет, – один Бог знает, настолько условия жизни становятся тяжелы. В теплых странах, как здесь, например, еще ничего; но на севере, где страшные морозы и не всякий может оттуда бежать, существование становится совершенно анормальным. Несчастные, вынужденные жить в таком климате, подвергаются приступам спячки или оцепенения в такой степени, что часто приходят в себя только через пять, шесть дней, чтобы немного подкормиться; что касается полярных жителей, они совершенно исчезли.
В эту минуту раздался дрожащий и мелодичный звук, но такой громкий, что его слышно было во всей квартире.
Доктор тотчас встал и подошел к большой раме с металлической пластинкой, на которой появились фосфорические знаки.
– Извините, господа, меня зовут к больному, – сказал Павел Павлович, обращаясь к гостям. – Я, право, в отчаянии, но, может быть, вы подождете меня; я поспешу вернуться.
Но гости поблагодарили, сказав, что у них еще визит к амазонкам.
Супрамати пригласил доктора к себе на обед в один из ближайших дней, и они расстались. Доктор побежал к своему балкону, чтобы перелететь на самолете на балкон своего клиента, а приятели пошли к своему экипажу.
Глава девятая
Амазонки жили за городом на расстоянии не менее часа пути. Дорога, превосходно содержимая и гладкая, как паркет, вилась между зеленых полей и садов; во все стороны, куда только хватал глаз, всюду видны были колоссальные теплицы и оранжереи со сверкавшими на солнце стеклянными куполами.
Проезжая мимо огромного здания, построенного на пригорке, Нарайяна сказал: