Кто видит первым

Глава 4

Наркоз отошёл на четвёртый день, в среду, около полудня.

Я стояла в примерочной (снимала квартиру, покупала быт, делала дела, дела держат), и продавщица спросила что-то про размер, обычный вопрос. Я открыла рот ответить и вместо ответа поняла, что сейчас упаду: пол примерочной мягко пошёл вбок, зеркало удвоилось, и в грудине, там, где четыре дня было аккуратно прибрано, распахнулось.

Я пошатнулась, села на банкетку, опустила голову к коленям и просчитала дыхание: четыре счёта вдох, семь задержка, восемь выдох. Этот протокол я сотни раз назначала другим.

— Вам плохо? — спросила продавщица из-за шторки.

— Не мой размер, — сказала я.

Квартиру я нашла за один день: деньги умеют быстро. Два этажа тишины над цветочным магазином, высокие окна, пустые стены. Первой вещью, которую я купила туда, стал диван, бархатный, цвета изумруда, безобразно дорогой. Продавец назвал цену извиняющимся тоном. Я заплатила не торгуясь: мне нужен был в новой жизни хотя бы один предмет, который меня богаче.

В понедельник я уволилась, надушившись так, как душатся перед дракой: L'Aventure Extreme, дым, кожа и ни одного полутона, запах человека, который уже всё решил. Заявление легло на стол директора раньше, чем он успел предложить мне сесть.

— Вы уверены? — спросил он. Он смотрел на меня с тоской человека, теряющего прибор, который не купишь в магазине.

— Нет, — честно сказала я, — поэтому подпишите быстрее.

Вечером позвонила мама, которой кто-то доложил: у мамы разведка лучше, чем у некоторых государств.

— Ты сошла с ума, — начала она. Акт первый: «на что ты будешь жить». Акт второй: «в твоём возрасте». Антракт с валидолом, слышным даже в трубку.

— У меня есть сбережения, — сказала я в антракте.

— Откуда у психолога сбережения?

Хороший вопрос, лучший её вопрос за годы. Я ответила про премии и вклад гладко, отполированно: этой формулировке было много лет, и она ни разу не подводила.

— Возможно, я сошла с ума, — согласилась я в финале, потому что согласие сворачивает третий акт вдвое.

И впервые за долгое время улыбнулась в трубку по-настоящему. Безумие оказалось лучше медленного умирания в безопасности. Всё, что мы формулируем красиво, мы формулируем впрок.

А в четверг я сделала главное, то, ради чего, как выяснится, и была вся эта неделя дел.

Я убрала гаджеты: смартфон положила в коробку, коробку поставила на антресоль. Купила кнопочный, за смешные деньги, вбила в него шесть номеров: мама, подруга, центр, врач, банк, такси. Ноутбук оставила закрытым, и больше не было ни ленты, ни сериалов под еду, ни подкастов в уши на прогулке, ни чужих жизней перед сном вместо своей.

Остались только я, моё тело, мой мозг.

Я думала, самым трудным будет тишина, и ошибалась: тишина означает просто отсутствие звука, к ней привыкаешь за три дня, как к температуре воды.

Самым трудным оказались мысли.

Вот чего не пишут в статьях про цифровой детокс: лента, сериалы, чужие голоса, которые принято считать досугом, на деле работают как дамба. Убираешь её, и всё, что копилось за ней годами, приходит к тебе само, на своих ногах, и садится на край кровати.

Они приходили в 4:12. Я не выбирала время, оно выбралось само: у решений бывают призраки, и мои являлись в час, когда я когда-то решила уйти. Я лежала в темноте, и они рассаживались по одной, вежливые, как коллекторы с хорошей юридической подготовкой.

Первая: ты продержишься месяц и вернёшься, мы обе это знаем.

Вторая: тебе тридцать четыре, и ты одна, и одна ты потому, что с тобой нельзя: ты же видишь людей насквозь, кто выдержит рентген в постели.

Третья, самая тихая и ядовитая: а может, рентген врёт. Может, он был нормальный мужчина, обычный, живой, а ты препарировала его наживую, как препарируешь всех, и пациент умер: они всегда умирают. Может, это ты.

С третьей я воевала до рассвета. Против неё не работали протоколы: она была написана моим же почерком.

Я вставала, пила воду, стояла у высокого окна. Внизу спал цветочный магазин, у входа мокли вёдра с нераспроданными хризантемами. Я смотрела на хризантемы и держала себя за локти. Тело было единственным, что оставалось на моей стороне в четыре утра: ноги держали, лёгкие работали, сердце стучало ровно семьдесят два. Я слушала эти семьдесят два, как слушают единственную работающую станцию.

Днём было легче, потому что днём был порядок: рынок, готовка, спорт, уборка, книги. Готовила я себе, медленно, из хороших продуктов, впервые за годы по принципу «что хочет моё тело» вместо «что он любит», и выяснилось, что я не знаю, что оно хочет, и спрашивать надо, как малознакомого человека. Спортом был бассейн по утрам: вода держала, и воде было всё равно, кто я. Убиралась я потому, что порядок вокруг структурирует то, что внутри. Книги я читала бумажные, медленные.

И оставались вторники с четвергами: центр был единственным пунктом старой жизни, который переехал в новую без досмотра.

В худший из вторников, после совсем бессонной ночи, когда коллекторы работали сверхурочно, мальчик с машинками сделал то, чего не делал никогда. Он выстраивал свою линию, красная-красная-синяя-красная, порядок, известный только ему, а потом взял синюю, подвинул и посмотрел на освободившееся место, потом на меня, потом снова на место.

Это было приглашение в его мире, на его языке, по его протоколу.

Я села на пол рядом и поставила в линию машинку, которую он мне выдал. Мы просидели так минут двадцать, не глядя друг на друга, занятые самым важным делом на свете.

На улице я стояла долго и дышала. Есть комнаты, где меня не надо расшифровывать. Оказалось, я могу в них жить по два часа дважды в неделю, и для начала это неплохо.

На девятнадцатый день тетрадь получила от меня страницу вместо привычного расклада.

Я не планировала, но села записать сон, и рука поехала дальше, криво, без цензуры, как кровь из пореза: «Я не знаю, кто я. Я знаю, кем меня видят: сильной. Я строила сильную двадцать лет — на страхе. Страх быть брошенной, страх зависеть, страх, что если перестану быть полезной, меня не выберут. Я построила крепость и назначила себя гарнизоном. Крепость отличная, но жить в ней нельзя».

Я перечитала, и рука была спокойная. Руки у меня всегда спокойные, но тут и внутри что-то стояло ровно.

Я не стала переписывать начисто, первый раз в жизни не стала.

Глава 5

Тело вернулось раньше головы. Тело вообще умнее, просто оно не умеет говорить, поэтому мы держим его за прислугу.

На бачату я попала случайно, если случайности бывают. Я проходила мимо студии со стеклянной витриной, был вечер, внутри крутились пары под музыку, которую я не слышала через стекло, только видела счёт: раз-два-три-удар, раз-два-три-удар. Я стояла на улице дольше, чем прилично стоять взрослой женщине у чужого окна. На витрине висело: «Новичкам — первое занятие бесплатно».

Танцевать я умела: в другой жизни я умела двигаться так, что мужчины забывали, зачем пришли, и за этим стояли стрип-пластика, клубная хореография, восточные танцы, тело как инструмент, отлаженный до последнего позвонка. Но там танец был оружием: я двигалась для смотрящего, я вела его взгляд, я всегда была тем, кто управляет. Это был танец как инструмент власти.

Бачата оказалась другой: она про то, чтобы отдать вес.

— Расслабь руку, — сказал инструктор на первом занятии. — Ты держишь весь каркас сама, так нельзя.

Инструктора звали Джозеф: высокий, с той спокойной пластикой, которая просто есть и не выступает, с телом человека, которому нечего доказывать телом. Он ставил мою ладонь себе на плечо и говорил:

— Не веди, слушай: твоя задача — почувствовать, куда я поведу, за долю секунды до того, как поведу.

— Я привыкла вести, — сказала я.

— Вижу, — улыбнулся он без насмешки. — Поэтому у тебя плечи как из бетона. Партнёрша, которая ведёт сама, партнёру не нужна — ему проще одному.

Это было почти оскорбительно и абсолютно точно. Партнёрша, которая ведёт сама, не нужна. Я записала это где-то под рёбрами, рядом с другими диагнозами, которые получила за месяц.

Первые недели тело сопротивлялось так, что к вечеру ныли мышцы, о существовании которых я не знала: мышцы доверия, если такие бывают. Отдать вес партнёру физически, позволить чужой руке решить, куда пойдёт мой корпус в следующую секунду, оказалось труднее любого зала, любой планки. В планке задача держать себя, а здесь надо было наоборот: перестать.

И медленно, занятие за занятием, тело начало вспоминать, что оно больше, чем оружие и прислуга, что оно умеет чувствовать и что поворот, сделанный без расчёта на смотрящего, просто так, потому что музыка, приносит отдельное, забытое, почти стыдное удовольствие. Я выходила из студии мокрая, выжатая, живая, по-настоящему живая, и это была уже не та адреналиновая подделка, которую я годами путала с жизнью.

А потом я сделала то, что делаю всегда, когда чувствую тепло: перепутала источник.

Мне стало казаться, что Джозеф смотрит на меня иначе: дольше держит взгляд после «спасибо за танец», чаще ставит меня в пару для показа, и в его «расслабь руку» появилось что-то, чего не было в первом занятии.

Я ловила эти знаки и складывала: я умею складывать знаки, это моя профессия. Из знаков собиралась приятная, тёплая, знакомая конструкция: я ему нравлюсь, и он от меня если не без ума, то около.

Мне понадобилось непозволительно много времени, чтобы понять простую вещь: Джозеф так смотрел на всех. Дольше держал взгляд с каждой, и это называется работа с клиентом. Ставил в пару тех, кто лучше двигался в этот вечер, и это называется показ. Его внимание было профессиональным, ровным, оплаченным моим абонементом, и я, женщина, которой за чтение людей платят корпорации, приняла сервис за влечение.

Вот тут я впервые испугалась по-настоящему, потому что поняла: сломан во мне датчик, отличающий настоящее внимание от обслуживания, а с «умением любить» у меня как раз перебор. Всю жизнь внимание ко мне было оплаченным, тем или иным способом, той или иной валютой. Я платила за него собой и получала его как услугу. И теперь, когда мужчина смотрел на меня без счёта, бесплатно и так по-человечески, я не узнавала этого. У меня не было для этого графы. Бесплатное внимание я принимала за влюблённость, потому что не знала, что внимание бывает бесплатным.

Джозефу я ничего не сказала. Ходила на бачату дальше, расслабляла руку, училась отдавать вес, теперь ещё и с этим новым знанием о себе, тяжёлым, как мокрое пальто. Он так и остался инструктором, который делает свою работу. Я даже не уверена, что он помнит, как меня зовут. Это ровно то, чем он был.

С остальными мужчинами я разбиралась иначе.

Их было несколько за те полгода: я не считаю, хотя обычно считаю всё. Приложение, бар, вечер, утро, «спасибо, было хорошо», и каждый уходил до того, как в его глазах успевало появиться то, от чего надо бежать. Я говорила себе, что это тоже путь к себе, что так я возвращаю телу его собственность, отбираю у прошлого, беру то, что хочу, по своим правилам, без долгов.

Это была маленькая ложь, уютная, как плед.

Правда была проще и мне не нравилась. Я брала мужчин, потому что настоящую близость, ту, где тебя видят, я не умела и боялась. А секс без близости я умела в совершенстве: тут я оставалась хозяйкой положения, тут работал датчик, тут я вела, как не давала себе вести в бачате. Каждая такая ночь была про контроль, а про свободу в ней не было ничего. Я доказывала себе, что власть над мужчиной у меня по-прежнему есть, а значит, я цела.

Власть была, но целой я не была. Это разные вещи, я просто предпочитала их путать.

Утром после таких ночей я варила кофе в синей чашке и стояла у высокого окна, одна, наконец одна, и ловила себя на странном: мне не хотелось, чтобы кто-то остался, и не хотелось, чтобы никого не было. Хотелось третьего, которого нет в меню: чтобы кто-то был так, чтобы можно было при нём молчать. Я не знала такого человека и не была уверена, что такие бывают.

Но самое лучшее в тех месяцах случалось вдали от бара и постели: вечерами, когда я приходила с бачаты, наливала вина в правильный бокал и ложилась на изумрудный диван, тот самый, что богаче меня. Я гасила верхний свет, оставляла одну лампу и лежала.

Бархат под ладонью был живой. Я проводила рукой по ворсу, по шерсти, потом против, и он менял цвет и сопротивление: тёмный по свету, светлый против, чуть тёплый там, где только что лежала рука. Я делала это медленно, снова и снова, и в этом не было ничего, кроме самого ощущения: ворсинки под подушечками пальцев, прохлада ткани, переходящая в тепло от моей же кожи. Я лежала щекой на бархате и чувствовала его всей стороной лица. Я вытягивалась во весь рост и ощущала диван ногами, лопатками, затылком, как ощущают надёжную землю.

И приходило странное, забытое, почти невыносимое от нежности желание раствориться в этом: стать диваном, тишиной, лампой, вечером; перестать быть той, кого надо держать, кем надо управлять, кто всё время на посту; просто быть тканью, теплом, дыханием.

Я лежала так часами и впервые за много лет была одна, но не одинока. Есть разница в одну букву и в целую жизнь.

Тогда я не спросила себя, почему даже наедине с собой, в полной безопасности, мне хочется исчезнуть, раствориться, слиться так, чтобы меня не стало.

Но диван был безопасен: он не мог полюбить меня, использовать, уйти с чемоданом на лёгких ногах. И я растворялась в нём каждый вечер, училась исчезать безопасно и называла это исцелением.

Отчасти это и было исцеление, а отчасти репетиция: тело училось отдавать вес. Скоро придёт тот, кому оно захочет отдать всё, и тело будет готово, натренировано, послушно.

Я готовила себя к нему полгода и звала это свободой.

Глава 6

Охоту я покажу одну. Они были одинаковые, как гостиничные завтраки: разной была только сервировка.

В пятницу, в конце пятого месяца, я собиралась без всякой мысли о свидании, как собираются на работу, которой давно не занимаюсь: платье, которое кажется простым и стоит как простое не кажется; каблук, на котором можно уйти быстро; волосы, небрежность за сорок минут. Духи я выбрала Forbidden Games, мёд и персик, недавнюю покупку. Я купила их себе, не для охоты, и это само по себе было новостью сезона. Но на охоту они тоже годились: сладкое обезоруживает, проверено.

Бар при пятизвёздочном отеле я выбрала не случайно: эту фауну я знала изнутри. Скажем так: в таких аквариумах я выросла и знаю, как дышат местные рыбы.

Я села у дальнего конца стойки, вполоборота к залу, так, чтобы меня было видно в три четверти. Три четверти и есть рабочий ракурс: анфас читается как предложение, спина как вызов, три четверти как задача. Мужчины любят задачи, которые кажутся решаемыми.

И начала считать зал: глаза у меня были заняты бокалом, поэтому считала я периферией, отражением в зеркале за бутылками, слухом.

Кандидат первый: у окна, лет сорок, третий виски за сорок минут, смеётся громче своей компании. Отбраковка: алкоголь на этой стадии делает мужчину щедрым и бесполезным, а мне нужен голодный вместо щедрого.

Кандидат второй: за столиком, один, ужинает, поглядывает. Загар неровный, полоска на безымянном: кольцо снято недавно и не насовсем. Отбраковка: женатых не беру, и это гигиена, мораль тут ни при чём. К тому же мишень лёгкая: какой интерес ронять то, что само лежит.

Кандидат третий: у стойки, через шесть мест.

Читаю по порядку, сверху вниз, как читаю всех: тут каждая деталь даёт показания.

Костюм посажен по фигуре: «посаженный» и «дорогой» говорят о разных деньгах и разных людях. За посадкой стоят три примерки и терпение к себе, а такие обычно компенсируют его нетерпением к остальным.

Часы из тех, которые носят затем, чтобы предъявлять. Кому предъявлять, сидя в одиночестве, спиной к залу? Никому, в том и ответ: это уже перестало быть жестом и стало осанкой. Человек живёт на витрине так давно, что витрина вросла, а значит, среагирует на то, что нарушит витринный порядок.

Заказ: вода с газом и бокал белого. Двойной заказ выдаёт подпись контролёра: вино для образа и вкуса, вода затем, чтобы вкус не начал распоряжаться. В этом баре он дежурит при себе вместо того, чтобы отдыхать. Люди, которые не позволяют вечеру вести себя, страшно устают, и усталость у них копится в одном конкретном месте: в желании, чтобы хоть что-нибудь случилось не по плану, но так, чтобы можно было сделать вид, что по плану.

Телефон лежит экраном вниз, и версий тут три: уверенность, при которой мир подождёт; дисциплина, когда сам себе запретил; и третья, моя любимая, где он ждёт звонка важнее всего этого зала и не хочет, чтобы зал видел, как он ждёт. Мне подходит любая из трёх: все они означают, что у человека есть скрытый канал и привычка его прятать. С такими легко: они уважают чужие скрытые каналы, потому что судят по себе.

На официантку не посмотрел вовсе. Это картография, которую легко спутать с грубостью: в его мире люди делятся на функции и контрагентов, официантка относится к функциям, как кран или лифт. Отсюда моя задача номер ноль: не дать классифицировать себя ни как функцию с ярлыком «доступная женщина в баре», ни как контрагента с ярлыком «переговоры». Войти надо третьей категорией, под которую у него нет полки. Неклассифицированный объект у людей-каталогизаторов вызывает зуд, а зуд и есть моя валюта.

Итог по кандидату: мужчина, который никогда не ждал. Ему всё в жизни подавали тёплым, и в этом одновременно его сила и его дверь. Сила: он не суетится, не заискивает, не переплачивает. Дверь: орган ожидания у него атрофирован, как мышца, которой не пользовались. Ждать такому больно и оскорбительно, куда хуже, чем скучно. Всё, что заставит его ждать, автоматически становится самым важным предметом в помещении.

Это цель, и дальше начинается техника.

Правило первое: цель должна найти тебя сама и считать это своей идеей.

Почему нельзя просто посмотреть на него, красиво и прямо, как советуют журналы? Потому что прямым взглядом подают заявку, а заявка ставит его в позицию выбирающего: «на меня посмотрели — решаю, отвечать ли». Его картина мира, где «всё подают тёплым», получает очередное подтверждение, а я получаю место в очереди подающих. В очереди стоят, а из очереди не охотятся.

Поэтому работаю я в обход него: с барменом, а на самом деле с воздухом вокруг себя.

Два коротких вопроса про вино только похожи на светскую болтовню. Я произношу «танины» и «слишком ровное для этого года» негромко, но в его радиусе. Это маркеры: женщина говорит на языке его прейскуранта; женщина здесь не впервые в жизни. И второе, важнее: у женщины уже есть контакт в этом зале, ей хорошо без него. Самодостаточность нельзя изобразить позой: поза врёт. Её изображают занятостью другим.

Потом в ход идёт смех, один, негромкий, грудной, ровно на две секунды: если короче, не долетит, если длиннее, начнёт выглядеть адресованным, а низкий прошит у мужчин на другую глубину, мимо аналитики. Смех женщины в полупустом баре работает как эхолот: каждый мужчина в радиусе на автомате поднимает голову и берёт пеленг, выясняя, где источник и кто причина. Причина при этом не он, и вот это «не он» и есть крючок: где-то рядом женщине хорошо, и он к этому непричастен.

Он поднял голову, и у него внутри пошёл процесс, который я видела сотни раз, с разных дистанций: сначала фиксация объекта, потом оценка. За три-четыре секунды считываются лицо, осанка, руки, цена платья: мужчины его породы читают ценники сквозь ткань, это профессиональное. Затем встаёт вопрос, одна ли она, и ответ: похоже, одна. Дальше по его скрипту я должна почувствовать взгляд и обернуться: все оборачиваются, взгляд такого мужчины имеет вес, он привык.

Я не обернулась, и в его каталоге женщина, не почувствовавшая его взгляда, считается ошибкой системы. Вариантов три: занята, но я одна; не заметила, но это исключено, его замечают; а третий вариант начинается с «или», и на этом «или» каталог заканчивается. Я стала неклассифицированным объектом, и зуд пошёл.

Правило второе: дефицит служит единственной валютой, которую такие мужчины принимают без пересчёта.

Его взгляд я поймала краем глаза: периферия плюс зеркало за бутылками, у охотницы всегда два канала наблюдения. Тогда я посмотрела на часы, и именно на часы, потому что телефон означает «жду сообщения», то есть «в моей жизни есть вакансия». Часы означают структуру: у женщины расписан вечер, она сверяется с графиком, в котором ты не значишься. И бонус: жест с часами взят из его собственного мира, из мира сделок и слотов. Я говорю с ним на его языке, не сказав ни слова.

Потом я попросила счёт.

Счёт звучит как выстрел стартового пистолета. В голове мужчины, который никогда не ждал, проходит цепочка, по пунктам: она уходит; я ещё не решил, интересна ли она мне; решения здесь принимаю я; решение приняли за меня, и на этом всё. Дальше он двигается восстанавливать миропорядок, и дело тут совсем не в том, что он захотел женщину. Я продаю ему возможность вернуть себе право решать, себя же не продаю. За это такие платят любую цену и приходят за покупкой сами, своими ногами.

Окно длится примерно две минуты от его первого взгляда: если раньше, импульс ещё не вызрел, если позже, он остынет и каталог подберёт мне полку. Я попросила счёт на второй.

Единственная версия меня, ради которой он встанет немедленно и сам, это уходящая. В дефиците покупают не торгуясь.

Он оказался рядом до того, как бармен принёс терминал, через восемнадцать секунд: я засекла, вы же меня знаете.

— Уже уходите? — спросил он. — Позвольте хотя бы угостить вас на прощание.

— У меня двадцать минут, — сказала я, глядя мимо него, на своё запястье. Потом подняла глаза и выдала ему ровно полторы секунды прямого взгляда. Полторы секунды значат много, если уметь.

Двадцать минут превратились в три часа, и все три часа он был уверен, что завоёвывает. Я работала на встречных вопросах: мужчине этого типа нужна женщина, рядом с которой интересен он, а интересная женщина ему ни к чему. Я подавала реплики, как подают мячи хорошему теннисисту: чуть под удар. Он рассказывал про фонд, про Цюрих, про яхту, которую «наконец забрал», и распускался, распускался, как распускаются они все, когда зеркало правильно наклонено.

С телефоном, кстати, я ошиблась: на втором часу он извинился и вышел ответить дочери, судя по интонации, подростку. Ни одна из моих трёх версий не предусматривала дочь. Я отметила промах и не внесла его в протокол: в те годы я ещё правила свои протоколы.

К полуночи он был уверен, что соблазнил меня: святая уверенность. Я не разубеждала, пусть считает себя автором: меня интересовал контроль над тиражом, а до авторских прав мне дела не было.

Люкс был хорош, и секс был хорош, технически безупречен, как этот люкс: всё на месте, всё дорогое, ничего своего. Тело работало, отзывалось, делало положенное и получало положенное, и я не притворялась: притворство ниже моей квалификации. Но всё это происходило на расстоянии одного стекла от меня: я была и участницей, и наблюдателем на галёрке, и наблюдатель вёл протокол. Наблюдатель у меня не выключается почти никогда, и об исключении я расскажу позже.

В пять сорок я одевалась в серой полутьме. Он спал на спине, победно, как спят мужчины, уверенные, что утром их ждёт продолжение банкета.

На тумбочке лежали его часы. Моя рука, рука с богатой биографией, на короткую секунду зависла над ними. Сработал старый рефлекс, как у списанной служебной собаки, которая на пенсии всё равно делает стойку на определённый запах. Я убрала руку: мы с ней это давно не делаем. Я же говорила: у некоторых навыков нет срока годности, есть только дисциплина.

Я всегда ухожу первой. Статистика за полгода: сто процентов утренних уходов мои. Да, я вела статистику, я всё веду.

Первым уходит тот, кто с чемоданом, и никогда тот, кто у окна. С той стороны стекла я отстояла своё в шесть лет, и пересматривать позицию не собиралась.

Он написал через день: «Прекрасный вечер. Ужин в субботу?» Через три: «Вы всегда так исчезаете?» Я не ответила ни на одно. Где-то в городе мужчина, который никогда не ждал, теперь ждал, проверял телефон и не понимал. Я говорила себе, что это маленькое возвращение долга им всем, скопом, а не ему лично, за то, что мир достаётся им по умолчанию, тёплым, поданным. Уверенность мужчине выдают при рождении вместе со свидетельством, а женщина собирает свою по частям, из чужих взглядов, годами, по курсу, который назначает не она.

Месть была честной, крошечной и ничего не меняла ни в мире, ни во мне.

Вниз я ехала в зеркальном лифте, восемь этажей, и вопрос уместился в четыре: кто я без мужчины?