Заражённый был крайне против своего обездвиживания. Своей единственной свободной рукой, про которую забыли, он чуть было не полоснул по лицу Вадима, но он вовремя отклонился назад.

– Давай, ты за руки, я за ноги и понесли, – сказал он, кивнув.

– Постой-постой, ты хорошо его обвязал?

– А что, боишься?

– Учёный сказал, что заразиться можно только если слюна попадёт в кровь. Но вдруг и их ногти опасны?

– Не думай об этом. Они всё равно всего знать не могут. Давай лучше побыстрее его доставим.

Раскорячившийся заражённый неистово отбрыкивался, силился высвободиться и добраться до их открытых участков кожи, посматривая на юношей полоумно-бездумными глазами, налитыми кровью, в которых читалась недвусмысленная враждебность. Была бы его воля, думал Вадим, он бы огласил всю округу неистовым рёвом, созвав своих сородичей. Но юноша мог на минуту погордиться: он хорошо закрыл рот бешеному. И хоть тот и мычал, но слышно его было лишь вблизи.

– Уф, я взмок, – признался Семён, пыхтя и неуклюже переставляя ноги.

– Уже? – улыбнулся Вадим.

– Ну да. А ты, что, нет?

– Не буду скрывать, ещё чуть-чуть и я рухну. Тяжёлый, гадина. Ещё и отпихивается.

– Я бы тоже сопротивлялся, если двое неизвестных тащили меня в потёмках куда-то от своих.

– Давай его положим, – предложил Сеня, – я сяду ему на ноги, ты – на руки. Передохнём.

– Поддерживаю. И… положили. Держи, держи! Хорошо. Вот так, и не шипи.

– Будь бы вместо нас кто повзрослее, то, наверное, закурили бы от переизбытка чувств. – открылся Сеня, смахивая со лба крупицы солёной влаги.

– Да, это бы помогло снять тревогу. Постой, слышишь? – спросил Вадим, навострив слух.

– Не прикалывайся. Не смешно.

– Да нет, я серьёзно. Вслушайся.

Семён, усмехнувшись, перестал копаться по карманам. Он вслушался в оглушающую тишину и чуть не подпрыгнул: где-то там, за кустами и небольшой поляной, где произрастали набирающие силу хилые деревья, послышался отчётливый и сухой треск ветки. Затем к стала различима тяжёлая поступью, сминающая жестяные банки и то, как кто-то взревел, не страшась последствий.

Этот кто-то, думал Вадим, величав и иначе и быть не может. Он вздрогнул оттого, что существо, или, быть может, враждебный человек, пугающий их, с шумом повалил дерево.

В образовавшейся окружности между кронами деревьев выглянул месяц, бледным сиянием подчеркнув крупную и подвижную угрозу, что неотвратимо приближались к ним. Но отчего-то это создание шло тяжело, с перерывами и будто бы хромая на какую-то ногу, отчего временами сквозь зубы шипело.

Юнцы ошарашенно посмотрели друг на другу остеклёнными и расширенными глаза и одновременно выкрикнули:

– Сматываемся!

– Стой! – воскликнул опомнившийся Вадим. – Хватай бешеного, помоги мне!

– Надо валить отсюда! Это что-то вообще нереальное!

– Ну ка быстро помог мне! – прогудел Вадим. – Давай!

– Чёрт! – выкрикнул тот, захватив ноги бешеного, который принялся пуще прежнего извиваться.

И они поспешно принялись перебирать ногами, и усталость, что навалилась на них до этого, улетучилась, а её место занял страх перед неизвестным.

– Вон, – выдохнул Вадим, – Уже кривая дорожка, уже скоро…

В спину Семёна словно бы дышали, и дыхание это было смрадным и тёплым; его пронял озноб от предчувствия, будто его пилили взглядом, желая растерзать.

– Я сейчас рухну… – признался он. – Больше не могу…

– Поднажми! Не жалей себя!

Больших усилий стоило им добрести на одеревеневших ногах до школы, но трудней было подняться на лестницу самим, держа на руках извивающегося бешеного, который так и норовил вырваться и дать дёру. Создавалось впечатление, словно бы и сам заражённый побаивался той угрозы, чьи могучие плечи уже выступали из-за каменных перил перед входом.

Существо обрушило могучий удар по камню, и крошки, взметнувшись, попали на юнцов, выбив из них всю уверенность. К их горлам подступила тревога, и она, быстро скинув обездвиженного бешеного, принялись что есть мочи вопить и молотить ногами по двери школы.

– Быстрее открывайте! – орал Сеня, не смея оглянуться.

– Кто это там? – сонно просипел старик.

– Спиридоныч! – завопил Вадим. – Тебя подполковник огреет, если ты сейчас же нас не впустишь!

– А! Ща-ща! – откликнулся тот.

– Да быстрее же ты, пень трухлявый!

Тяжёлой поступью величавое существо вступило в пределы школы, неотвратимо высясь над юнцами и отрицательно качая головой. В мертвенном и старящем свете бледной луны, выступившей из-за рвано-грязных облаков стало ясно, что это был заражённый, претерпевший значительные изменения, перевоплотившие его в нечто более громоздкое и грозное, нежели в своих сородичей бешеных, которые, наверняка, его самого побаивались и сторонились.

В самый последний момент, когда руки парней легли на рукояти ножей, они не нашли в себе сил ринуться на противника и так и замерли, не найдя в себе сил перебороть ужас.

Дверь резко отворилась, и стоило ей только истерично скрипнуть, как парни очнулись, резко подхватив бешеного и, не оглядываясь, юркнуть в школу, заорав:

– Закрывайте!

– Да! Скорее!

С минуту они переводили дыхание, умоляя уняться взволнованные сердца. Реакция парней не была не замечена бородатыми мужчинами при внушительном вооружении и подполковником, вышедшим из-за их спин.

– Что с вами?

– Там что-то огромное! – выпалил Вадим, с жаром выдохнув. – Отдалённо напоминающее заражённого, но что-то другое. Что-то более опасное.

Семён оживлённо заболтал головой:

– Мне даже кажется, что такого даже пуля не возьмёт.

Мужчины переглянулись, взвели ружья и, выйдя в тишь ночи, через пару минут вернулись, осуждающе посматривая на юнцов.

– Мы правда видели что-то огромное! – твердил своё Вадим. – Оно преследовало нас и что ни попадя крушило на своём пути.

– Но там никого нет, – сказал мужчина с тонкой полосой седых усов. – Сдаётся мне, вы набиваете себе цену. Что, притащили бешеного, и теперь вам все лавры?

– Это, между прочим, было нелегко, – признался Семён, с вызовом поглядев на мужчину. – Идите, сходите и попробуйте привести, если кишка не тонка. Я пожму вам руку и дам книжку, если останетесь целым.

Мужчина, фыркнув, усмехнулся.

– Важно то, – сказал подполковник, – что вы справились. И все мы признательны вам.

– Всего лишь признательны? – удивился Семён. – Это на хлеб не намажешь, как ни старайся.

– Я понимаю, о чём ты, – ответил Виктор Есаулов. – По вам видно, что эта вылазка вам нелегко далась, и потому… Вот.

Подполковник выявил на свет пачку шершавых прямоугольных бумажек. Семён быстро вскочил с места и, приблизившись к мужчине, вырвал свою долю, принявшись приплясывать и полоумно галдеть, хвастаясь перед мужчинами с ружьями.

Вадим не понял, с чего такое ликование. Ему тоже были выданы карточки, и он принялся их рассматривать. То были розоватые бумажки, легко помещающиеся в ладонь с размашисто-неповторимой подписью, «Вик. Есау». И ниже: «Тратьте с умом».

Не долго думая, он сообразил, что это местная валюта, вздохнув:

«Ну, хоть что-то».

– Вадим, это талоны, – подсказал подполковник. – На них ты можешь приобрести дополнительно еду, и, по желанию, что-нибудь из снаряжения. Думаю, в будущем оно тебе вполне может верно послужить.

Парень признательно кивнул, видя, как учёные в бело-серых халатах и охрана в бронежилетах кое-как тащат вопящего бешеного по направление в спортзал, от которого людей пробирала дрожь до костей, да так, что они сторонились и запрыгивали в обуви на кровати в коридоре, только бы дать пройти и унести это бездумное чудо природы подальше от них.

– Пошли за мной, – Семён хлопнул Вадима по спине. – Ну, смотри, один талон, это две крупные банки тушёнки или четыре рыбных. Но, ясное дело, оно и понятно: рыба – не мясо. Да, на этом особо не разжиреешь, но нам оно и не надо. Главное, как говориться, продержаться.

– Продержаться до чего?

– А чёрт его знает. Все мы чего-то ждём. Вроде эдакого избавления или избавителя, который сделает за нас всю пыльную работу. Ага, а пока мы будем тут отсиживаться и отъедаться, ровно до тех пор, пока всё не кончится. А там уж мы сами завоем похлеще бешеных и выйдем за пропитанием, да только как бы этот выход не был последним, понимаешь?

– Да-да. А что по оружию? Здесь оно есть на обмен?

– Есть тут один хрыч-жмот, Митяй Полумесяц звать. С ним сложно сторговаться, можно только угодить. Сахар он любит, понимаешь? До сладкого очень падок. А ещё больше уважает мёд. Но, сам подумай, где тут мёд раздобудешь?

– Задачка. И где он обосновался?

– На третьем, там же, где дрыхнут от безделья приближённые полковника. Старпёры и напыщенные индюки, только и делают, что по-умному вздыхают и со всем соглашаются с Виктором Есауловым. Так-с, а вот и моя койка. – кивнул Семён, с жаром выдохнув: – И на ней кто-то лежал!.. Кто посмел, а?! Что прячете глаза?

Юноша окинул пылким взглядом каждого в длинном коридоре, где люди то читали и слушали в наушниках музыку, коротая время, то шептались, совмещая приятное с полезным, а то и вовсе показывая кукиш Семёну, мол, своих не сдадим, кто лежал – не скажем, хоть тресни.

– Ох и бесят же меня они, – промолвил он. – Понимаешь ли, не для всех хватает места, и тем более коек. Но, я вижу ты толковый и…

Пыхтя, Семён вытащил из-под своей кушетки ветхую и местами рваную раскладушку.

– Так, – сказал он, здраво чихнув от сероватых крапинок пыли, – Вадим помогай. Сейчас мы тебя устроим.

– Да не надо! – улыбнулся тот, отрицательно закачав головой.

– Не пререкайся! Будешь ближе ко мне – непременно выживешь. Держи вот так, ага. Раскладываем. Сейчас вот эту кровать уберём в сторону... И, уважаемый Вова, давай-ка без этих взглядов. Иди пили свою грязнулю-подружку, на меня это не работает. Ничего, немножко потеснишься. И ты тоже потеснишься, Петя. И нет, зря ты встал, лучше сядь и не мешай. Я! Сказал! Сядь и не скрипи на меня зубами!.. Молодец. Никто из нас сегодня не хочет быть битым, так?

Вадим усмехнулся, потаённо радуясь инициативе и расторопности Сени, который отпёр свою тумбочку ключом и достал оттуда две банки тушёнки.

– Сегодня мы чуть не погибли, – сказал он. – Можно и разгуляться. Держи.

– Но у тебя же там больше ничего нет, – заметил Вадим.

Сеня кивнул, шепнув:

– На самом деле в здании школы у меня есть парочка хитрых тайников, так что, скажем так, я не пропаду. Вот ложка. Наяривай.

– Благодарю, – юноша с резким шелестом открыл тушёнку, и в его нос проник нежный аромат варёно-консервированного мяса, сдобренного достойными пряностями, щекочущими и поднимающими настроение. Нет, у Вадима не потекли слюни, они скорее полились ручьём и их приходилось сдерживать. И он, не веря в своё счастье, наконец-то за несколько месяцев отведал мужской еды. Он ел не спеша, тщательно пережёвывая и с тоской проглатывал, расставаясь с замечательным ароматом мяса, таящего на языке. А что бело-жёлтый и рыхлый жир? Он и его с удовольствие слопал, да ещё и ещё спасибо сказал. Нет, что не говори, а ничто так не насыщает, как мясо.

После еды Вадим почувствовал прилив бодрости и сил, правда, он совсем не знал, чем себя занять.

Сидя на своей новой койке понял, что у него совсем нет личных вещей. Вадим опустил руку на пояс, со вздохом вынул нож и покрутил увесистую сталь в руке, на тёмной ручке которой было выгравировано: Audentes fortuna juvat». Вспомнил, что Сеня говорил про некий секрет холодного оружия, он смог разгадать его тайну. С торца ручки ножа откручивалась тугая стальная крышка, а под ней имелся рабочий компас. На его колени выпали какие-то скромных размеров игло-тюбики и спички, пропитанные воском.

Вадим присвистнул, показал находку Семёну, на что тот ответил:

– Ого. Наверное, это новокаин, или что-то другое обезболивающее. Да уж, дельный нож, нечего и говорить. Эх, чёрная зависть, будь ты неладна.

Вспомнив о более личном, мысли Вадима метнулись к семейным ценностям, а там и до матери дошли, о которой он только сейчас вспомнил.

– Ой, дурак! – воскликнул он.

– Шо такоэ? – спросил Семён с набитым ртом, до сих пор мучавший тушёнку.

– Да у меня тут мама и знакомая есть, а я их совсем о них забыл!

– Не дело. Но тебя не пустят на второй этаж.

– Это почему?

– Ну, тут гуляют предрассудки, мол, мужской половине населения в такие времена только одно нужно от женщин: снять груз и понежиться в титьках.

– Так я же хочу к своим заглянуть, а не к чужим.

– А ты думаешь, тебе поверят?

– Я понял. Но, как мне туда попасть?

– Скорее возможно обратное – к тебе легко смогут прийти. Главное, зацепи какую-нибудь деваху, пусть клюнет и поможет. В самом деле, не орать же тебе на всю школу: «М-М-А-А-А-М-М!!!», правда?

– Да, будет неприлично.

Стоило Вадиму только привстать, как в сторону широкой лестницы как по судьбе засеменила девушка, эдакая, извините, пигалица, но до жути проворная, успевающая на ходу ставить мужчинам, расставившим своим вещи почти что на проходе коридора, запоминающиеся едковатые замечания, оставляя их в недоумении.

Юноша успел поймать её за руку и остановить, на что та лишь дёрнула конечностью, молча топнув ногой, мол, отпусти, я не в духе.

– Привет. Слушай, девочка…

– Девушка! – взвизгнула та, ощерившись.

– Да, пардон, девушка. На втором этаже…

– Нет, глупыш, я не служанка и не девочка на побегушках!

– Там моя мать, – он многозначительно заглянул ей в глаза. – Позови её, пожалуйста, вниз.

– А что мне за это будет?

Ну, подумал Вадим, целовать её, лукаво прячущую глаза и мнущую длинные косы он уж точно не собирается: та краса лишь начала цвести и прыщавиться, и не он будет её избавителем, да и к тому же, как ему казалось, она обладала излишне пылким, если не сказать точнее твердолобым характером, что сразу и на корню отталкивает. Клюнуть на её обаяние он не смог, а значит, придётся задобрить женскую прихоть специфического характера по-другому.

– Если и в будущем ты будешь меня выручать и звать ко мне мать, дам тебе талон.

– А давай два? А лучше три!

– Губу закатай. Соглашайся, либо голодай и мечтай о том, что подрастёшь на тех малых подачках, что получаешь.

– Кусаешься!

– Согласна?

Она пылко фыркнула:

– …Конечно!

– Как тебя зовут?

– Василиса Никифоровна!

– А я Вадим. Разыщи Ксению Дюжину. Скажи, что я зову. – она начала вприпрыжку удаляться, спрятав талон в укромном месте, – И… Василиса, постой… Извини за лихой поворот. В ночь выходил, всякого навидался. Нервы не отпускают. Да и вообще нет мне прощения за мои грубости.

– Да ладно, я привыкшая. Тоже лишнее ляпнула, а могла бы и просто позвать. Но против себя же не пойдёшь, так? – она подмигнула ему и ушла.

«И что меня дёрнуло огрызнуться?» – подумал он.

Через пару минут пришла мать, не узнавшая сына. Тот не кинулся её обнимать, а задумчиво поглядывал в пол, борясь с какими-то терзаниями. И только тогда, когда она подошла, он опомнился и улыбнулся.

– Мам, привет.

– Привет. Радует, что ты цел и… вроде бы невредим. Но я вижу на твоём лице сонливость. Тебе дали кровать?

– Ну, можно сказать и так. У меня есть какая-никакая своя лежанка. Я выходил в ночь не один, и мы справились с заданием.

Вадим чуть не проговорился, добавив «кое-как справились. Уж чего-чего, а взволновать мать ему меньше всего желалось, зная, как она способна пропилить с как циркулярная пила с головы до ног (и при этом даже без намёка на ругательство, а лишь как бы психическим нажимом и хитро-быстро подобранными словами) за малейшую оплошность.

– Трудно было?

– Да не, там дело на пару минут. Много шуму из ничего. – он откашлялся. – А ты как?

– Устроились. Далеко не по-королевски, но хоть как-то. Ближе к людям надёжнее, и на душе спокойнее. Помнишь возрастных мужчин с оружием, крутящихся возле подполковника?

– Угу. Все как один здоровые, сытые, довольные.

– Это ладно, с них зато спрашивается! Они большие молодцы, правда. Я узнала у женщин, что эти люди отстреливают дичь, и даже иногда приносят туши других зверей разделывать. Занятие не из приятных, и мне было мерзко впервые в жизни ощипывать худющего и мокрого голубя. Но ничего не поделаешь.

– Но шуму-то от стрельбы – ого-го, – заметил Вадим. – Как же они стерегутся бешеных?

– А у них какие-то штуки на этих… дулах.

– М-м-м, понял. Не сообразил. У тебя есть своя кровать?

– Ты же знаешь, я себя в обиду не дам. Меня хотели ущемить стервозные бабки, да только я на них с напором пошла. И Алёне есть где покемарить.

– Позовёшь её?

– Конечно. Вечером-то поговорим?

– Обязательно.

Ксения Дюжина ушла, оставив за сыном некую недосказанность того, что он не открылся ей в том, что пережил с Семёном. Эта осторожная молчаливость и сокрытие терзающих мыслей зацепились за Вадима и пощипывали чувственную совесть. Он понимал, что единственному родному человеку не рассказал о том, как чуть не расстался с жизнью перед чем-то или кем-то гораздо более опасным, нежели заражённый бешеный, перед кем-то, кому не страшная опасность ночи и кто не убоится пошуметь и навлечь на себя врага. Это давало ему покоя и заставляло отрицательно качать головой и сокрушённо вздыхать.

Но так длилось ровно до тех пор, пока не пришла Алёна. Она лучезарно заулыбалась Вадиму, хотела было обнять, а тот, отстранившись, сказал:

– Привет. Я тут был на свежем воздухе и подумал, что ты должна знать, ну… Не нравишься ты мне. И мала ты возрастом, рано тебе ещё вешать на себя сердечные вздохи.

– Но… Ты же спас меня. Вадим, послушай, я… мне не легко это говорить, но я чувствую к тебе тягу. Очень сильную. У меня аж сердце сжимается. Вот тебя не было сейчас около пяти часов или больше, а я как последняя дура только о тебе и думала, и пару раз один и тот же палец себе порезала, вспоминая твою улыбку. Она у тебя замечательная. И лицо у тебя доброе… Вадим, не надо так, пожалуйста…

Парень не хотел этого признавать, но он увидел крупицы слезы под ресницей девочки, смотревшей на него с той же надеждой, как тогда в роковой момент в чужой квартире.

– Не делай мне больно, прошу тебя. Не надо. Пожалуйста.

Вадим, твёрдо сжав зубы, безмолвствовал, не найдя в себе силы дать выход словам. Он кое-как взял себя в руки, которые отчего-то тряслись и взмокли, и уже набрал было воздуха для ответа, но девочка сказала:

– Только о тебе думала. Больше ни о ком. Да и нет у меня совершенно никого. И когда мы шли сюда тоже только на тебя смотрела. Мне больше никто не нужен. Вообще никто и никогда. Я в этом уверена, очень-очень. Я никогда не была так ни в чём уверена.

Парень, вздохнув, отрицательно покачал головой и через силу выдавил:

– Нет. Я против. Не могу так.

Ком отчаяния подступил к горлу Алёны. Тяжело дыша, перед её взором стало темнеть и она по-другому посмотрела на юношу. До неё дошло: он отверг её чистые и цветущие чувства. И ей, возможно, не хватит сил оправиться после этого.

Буквально задыхаясь от невероятно разросшейся досады, она ощутила на своих щеках холодные струйки горьковатых слёзы.

«Как он мог?» – думала она, пытаясь унять дрожь колен.

Девочка, приблизившись к парню, резким движением схватилась за ручку ножа, изъяла его из ножен и как могла с силой ударила того в брюшную полость, оттолкнув от себя.

Почувствовав на руках тёплую и липкую кровь, она опомнилась и словно бы только сейчас пришла в себя.

– О нет… – только и промолвила она, отступая назад.

Но Алёна наткнулась на другого паренька, который ошарашенно глядел на Вадима, безмолвно зажимавшего рану.

Она до конца не поняла, что сделала, не сознавала всю скверность поступка и того, что человек ударил человека, и не в отместку за что-то крайнее, а за отказ в осуществлении первой любви, за отказ признания значимости чувств другого. И, что более жестоко, за отвергнутое доверие.

Правда, думала она, когда сбегала со школы и не обращая внимание на призыв остановиться, парень был непростительно упрям и поначалу ей казалось, что она в чём-то поступила верно, что это будет ему уроком. Вот только уже потом она с ужасом сообразила, когда отпихнула клевавшего носом сторожа Спиридона и выбежала на улицу, что своим действием не только смертельно ранила его, но и, возможно, даже убила.

Сейчас, не давая ногам покоя, она и сама не знала, куда бежала.

Над её головой нависло пепельное небо, в рваных прорезях которого редкие алмазы звёзд маняще блестели. Но девочке, завернувшей в замеченный до этого дворик, было не до этого.

Небосвод опечалился, вторя настроению девочки.

Она заставили себя добрести на изнурённых ногах под навес подъезда, скрывшись под дождём. Более не сдерживая себя и понимая, что нет никаких сил терпеть бьющую в голову тревогу, она навзрыд заплакала, проклиная весь этот свет и особенно Вадима Дюжина.

– П-п-очем-м-у? – молвила она дрожащей челюстью.

В неё одну задувал свистящий ветер, холодя тело и пробирая до костей. Казалось, само мироздание и все люди на свете отвернулись от неё.

– ЗА ЧТО?! – выкрикнула она, стиснув зубы.

Но девочка, терзаемая своими мрачными думами, совсем позабыла о благоразумии. Она не подозревала, что сзади неё, из подъезда, кралось нечто серое и морщинистое, да и к тому же сгорбившееся, ступающее на руки и ноги тихой и осмотрительной поступью.

Приблизившись к Алёне, подмяв её под себя, бешеный неистово завопил:

– А-В-В-У-У-АР-Р-Р!!!

И словно бы все чувства девочки вмиг обострились, встали на её сторону, оберегая. Неизвестно откуда объявилась сила, моментально перевоплотившаяся из ужаса в гнев, и она, пнув заражённого в промежность, дала лихого маху куда глаза глядят.

Взаимоотношения.

За окном школы весело щебетали птицы, а на втором этаже, в одном из классов, женщины занимались приготовлением пищи. Временами им приносили добычу, за которую они тут же принимались, разделывая и варя. Желанная пища получалась сытной, а с голоду так и вовсе вкусной, не смотря на отсутствие специй и приправ.

«С животом не поспоришь, – думала Ксения, разделывая куру, – против него не попрёшь».

Этим утром охотники, а точнее добытчики (они никогда не приходили с пустыми руками), отправились загород и принесли женщинам белоснежных несушек, некоторых из них тут же пустили на мясо, а остальным же предусмотрительно соорудили подобие насестов. Правда, теперь задачей мужчин было раздобыть корм птицам, но Ксения верила, что они уж и с этим как-нибудь ухитрятся справиться.

– Тёплая яичница… – промолвила она, пытаясь прогнать соблазнительную картину скворчащих яиц. – С мясистыми помидорами и свежим зелёным лучком…

– М-м-м, понимаю, о чём ты, – пробормотала рядом стоящая бабка Виктория в красноватом платке поверх головы, – А если бы ещё с хлебом да маслом.

– И на сале! – воскликнула какая-то длинно-темноволосая женщина. – И с перчиком!

Женщины, не сдержавшись, охнули, отрицательно качая головой, сглатывая подступившую слюну и облизываясь с улыбками.

На долю мгновение им удалось отвлечься от поварской рутины и даже посмеяться над своим положением, над тем, что они не могут выйти погулять в родной Красноярск, что им приходится дышать спёртым воздухом и не бывать на живительном солнце. Они уж и позабыли, каково это, нежиться телом от касания светила. Их глаза уж давно не видели яркого света, и из их памяти мало-помалу стали улетучиваться прелести свободной жизни.

«Погулять… – вспомнила приятное слово Ксения. – Ага, размечталась».

Женщина оглянула бывший школьный класс с тоской. На партах громоздились допотопные примусы и горелки, имелись и спиральные плиты и громоздящиеся на них тёмные кастрюли с варевом, и сковородками со вмятинами, в которых что-то дымилось.

<<1 2 3 4 5 >>

На страницу:

Перейти

3 из 5